К 70-летию полного снятия блокады Ленинграда, тетрадь 1

Автор воспоминаний — Халявка (Кудряшова) Евдокия Ильинична, 20 марта 1924 года рождения. Вероятный период написания — 1980 — 1983 годы.

Перепечатано со старых тетрадей. Максимально сохранён стиль и фразеология рукописи.
Оцифровано в период с 25 ноября 2012 года по 03 мая 2013 года.
Печатал и редактировал Халявка Андрей Андреевич, 03 декабря 1958 года рождения.

Первая тетрадь

Память – совесть
нельзя забывать о тех днях прожитых бок о бок с близкими и родными в блокадном Ленинграде.
Евдокия Ильинична Халявка (Кудряшова)

ВОСПОМИНАНИЕ О БЛОКАДНЫХ ДНЯХ В ЛЕНИНГРАДЕ

Ленинград – город герой. Поистинну, он герой , такое страшное время пережил, не пожелаешь даже врагу такое пережить.

 Война, страшное слово, равносильно, что я получила о смерти близкого человека известие.
Раньше, когда я была маленькая, я слышала про войну и читала много книг про войну и бедствия людей, то до моего сознания не доходило, как всё это страшно. Покамест на своей шкуре не почувствовала, что до сих пор при воспоминании дрожь пробирает по всему телу.

 Итак, война… Началась 1941 году летом, в такое время, когда люди разъезжаются кто в отпуска, детей отправляют в лагеря, в деревню к бабушкам к дедушкам да мало ли куда. Лето было отличное, а тут на тебе тучи нависли над нашей страной. Над нашим городом повисли аэростаты предвестники беды.

 Мои родные папа, мама, сёстры, брат и я все были в Ленинграде. Все работали на производствах, кроме сестрёнки маленькой, которой было 12 лет, она была дома в Ленинграде, почему-то её не отправили в лагерь. Вообще-то у нас свой летний лагерь был городской неплохой. Вывозили за город, кормили в отведённой для этой цели школе. В то время дети были довольны таким лагерем. Я сама тоже в своё время была в летнем городском лагере и была очень довольна.

 1941 году я заканчивала учение ФЗУ, работала на текстильной фабрике С.М.Кирова прядильщицей, и сестра моя пошла по моим стопам тоже на этой же фабрике, но долго не пришлось нам работать на этой фабрике, война нас раскидала кого куда.
Ребята из ФЗУ пошли добровольцами в армию, и парня знакомого, с которым я недолго дружила, тоже проводила в армию, провожали только мать его и я. Хороший был парень, с тех пор не было ни писем ни вестей. Многие ребята с первых дней войны погибали. Ведь немцы не объявили, что начнут против нас войну, они сначала договор заключили с нами, а потом неожиданно вероломно напали на нас. Среди населения напала паника, стали запасы делать.

 Мои родители запасов не успели сделать, вот только кофе суррогат мама накупила, но он быстро разошёлся.
Семья была большая, да и как-то повидимому не думали, что такой голод будет, даже и представить не могли. Когда немцы стали быстро приближаться к Ленинграду, стали думать об эвакуации предприятий. Нас стали посылать на оборонные работы, помогать военным строить сооружения, делалось конечно всё быстро. В первую очередь копали противотанковые рвы, потом траншеи, блиндажи, дзоты. Копали мы под Ленинградом в пределах 40 – 60 км. Мы были молодые, трудности пока не ощущали, только страшновато было, когда миссершмит пикировал над нами, давал по нам пулемётную очередь.

 Ремесленников очень много погибло, мальчишек 15 -16 летних. Эшелон только остановится, и откуда эти гады выползают, видать они сведения получали с тыла, и пошли, и пошли пикировать и стрелять прямо в лоб на почти детей. Ох! Сколько страху крику тут было. Он гад видать задался целью истребить всю молодёжь. А ведь эти ребята вместе с нами копали окопы и также в лесу жили в шалашах. Но мало их осталось, очень мало, почти все погибли. Мы, окопщики, проходили потом в глубь ещё дальше, строили и строили и всё на скорую руку.

 Потом немец нас стал поджимать к Ленинграду, и стал бомбить Ленинград, а в особенности военные объекты. Нам, окопщикам, выдали пропуска, чтобы мы могли в любое время свободно ходить с работы домой, так как мы уже не жили в лесу, где мы копали окопы.

 И началось для нас, ленинградцев, работающих на оборонных работах и вообще трудящихся, самое тяжёлое время, когда немец окружил нас плотным кольцом. Я также работала на оборонных работах, но по сравнению как на окопах там было легче, нас кормили и ещё давали сахар, табак, а табак мы выменивали на дрова впоследствии. Трамваи уже не ходили, не было тока, мы пешком ходили от Витебского вокзала и за мельницу Ленина да ещё с инструментами. Каждый месяц ходили на фабрику за карточками и за деньгами. Хлеб нам срезали до 250 гр хлеба, крупы конфет 900 гр в месяц. Водки 0,5 или 2 бутылки вина меняли тоже на крупу у проезжих военных, или на дрова. У нас во дворе был сарай с дровами, но он сгорел от зажигательной бомбы.

 А когда разбомбили Бадаевские склады, то вообще Ленинград стал по настоящему голодать. Люди стали падать и семьями вымирать. Стали усиленно эвакуировать детей и матерей с маленькими детьми, но сколько их погибало по пути из Ленинграда, в особенности когла переправляли через Ладогу. Фриц прямо озверел, бомбили и бомбили прямо на детей. Сколько страданий и страху вынесли дети не говоря о взрослых, когда их детей вывозили из голодного Ленинграда. А которые остались, с голоду пухли и тоже не выживали и умирали.

 Мёртвых выносили завёрнутыми в простыни и на саночках увозили в морг или подвозили к кладбищу и бросали на дороге, не довезя до кладбища. Потом конечно их подбирали и хоронили в братские могилы. Сколько и моих родственников поумирало и такая же их судьба постигла как и многих. А как бомбили, безо всякой жалости и человечности, эти не люди это псы озверевшие.

 Ленинградцам было очень тяжёло. Хлеба почти не было, это не хлеб, а дуранда, то есть жмыха, а что было делать и этому были рады. Тепла не было. Хорошо, что нам давали на оборонных работах табак, так он так пригодился в самое тяжёлое время, что меняли на несколько поленьев. Сжигали всё горючее, деревянные кровати, стулья столы книги, всё горючее сжигали только чтоб продержаться и не замёрзнуть. А какая зима была холодная, мороз трескучий пар так и несёт изо рта, ресницы и брови покрывались инеем. Потом не стало воды, город замер и люди на саночках потихонечку ходили на Неву или каналы за водой, прорубали лёд и черпали воду, а кто слабый был очень и не мог черпать просили посильнее, и люди помогали друг другу.

 Мои сёстры и я всё ещё работали на оборонных работах, ходили. Как утром встанем, мама ставит самовар и лучинами вскипятит воду в самоваре, а в это время сестра Шура уже сходит за хлебом. Она всегда уходила в 5 часов утра и стояла в очереди. И когда она придёт, старшая сестра берёт нож и поровну всем делит хлеб. И мы со своей долей хлеба садимся пить чай. Пили много и прикусывали хлеба как конфетку. Конфет нам давали, но я, например, была самая невоздержанная все 300 грамм сразу съедала, если у меня оставалась конфетка, то я была как больная на меня страшно действовало, что моя доля лежит, а хлеб я почему-то могла разделить на утро и на вечер. Я была спокойна, наверно мой голод заглушал пурген, который я принимала по 1/2 таблетки. И вот надуешь живот горячим кипятком, вроде и хорошо и довольны и все вместе уходили на работу. Старшая сестра на Выборгскую сторону, я за Невский район, а Шура на Ржевку. Папа работал на заводе, а мама и маленькая сестрёнка дома, в школе сестра не училась, закрыли под военный госпиталь. Время тяжёлое было, всё время обстрелы и бомбёжки. Мама за нас страшно переживала и всё время молилась за всех нас, а в особенности за нашего брата, который был на фронте. Когда мы домой все приходили поздно вечером, мама была одна спокойна, что мы собрались около неё. И так каждый день.

 Первый свалился наш папа. Он очень много курил, видать заглушал голод. Но однажды давали по карточкам пиво. Он принёс домой и по-видимому от холодного пива, когда он выпил, он застыл в постели. Мама сначала не обратила внимания на него, потому что он в последнее время всё лежал в постели, видать не было сил ходить, а тут он выпил пиво и лёг. Лёг так лёг, что сделать раз сил нет ходить, и мы спокойно сидели за столом и пили из самовара кипяток, а потом мама подошла к папе и смотрит на него, а у него глаза застеклились. Она пощупала пульс, а он не прощупывается. Она подошла к нам и сказала, что папа умер, и так спокойно, будто ничего особенного не произошло. Это почему? А потому, что смерть уже ходила по всему городу, по всем домам и по всем квартирам и заглядывала в каждую семью. И мы уже готовы были её встречать как гостью. И ничего в этом особенного не было, как будто так и нужно было. Мы были очень спокойны, рыданий не было, слёз тоже не было. Такое ощущение было, как будто мы были в объятии смерти, и она заглушила наши чувства жалости. Похоронили отца мы сами, и всё организовала старшая сестра (вот поистине волевой человек): из досок нашей деревянной кровати она заказала соседу гроб. Когда сосед сколачивал у себя дома гроб, то он уже сетовал, что мол он скоро тоже умрёт, а хоронить его будут без гроба, что на самом деле и случилось вскоре с ним.

 Мама папу одела во всё чистое, и положили его в гроб, вынесли на улицу, поставили на санки. Пришлось ещё доставать санки, на двух санках поместили гроб, взяли свои инструменты от оборонных работ (и тут пригодились) и повезли в последний путь нашего отца. С нами была и его родная сестра, которая жила от нас поблизости, и ещё пошла с нами молодая соседка Клава, она очень дружила с нашей семьёй и тянулась к нам, и молодец в такую минуту поддержала нас.

 Когда мы подходили к кладбищу, то увидели, что очень много завёрнутых в простыни покойников брошенных по пути к кладбищу, зрелище было очень не из приятных. И вот мы живые везём покойного отца сквозь строй покойников, и они как бы завидовали ему, что его везут именно на самое кладбище и будет похоронен по-человечески. И всё таки какая молодец моя старшая сестра. Это всё она организовала (ещё раз сказано). Ей в конторе на кладбище разрешили выбирать любое место для похорон. О том, чтоб нанять могильщиков, чтоб они захоронили, слов не могло быть, так как они просили непосильную плату, то есть две буханки хлеба, когда мы по карточкам сами получали мизерную норму хлеба. Выбрала сестра место для захоронения отца недалеко от церкви в ограде фамильной. Но так как нам разрешили, то и мы стали копать могилу сами. Копать было очень тяжело, так как верхний слой был каменистый , а потом и земля пошла, но она мёрзлая от 30- градусного мороза. Мама с тёткой сидели на гробу, ждали , а тут начался такой артиллерийский обстрел страшный. Что тут было делать? Тётушка предложила бросить покойного отца и уйти с кладбища, но мы так как были закалённые на оборонных и не боялись, не согласились, вели работу до конца, несмотря на грохот и рокотание, когда выкопали могилу, надо разрешить проблему как опускать гроб, и опять сестра всё предусмотрела, она из дома взяла толстые верёвки. Мы его поддели под гроб и стали подтягивать к могиле и так рассчитали, чтоб силы были равные, вот так не спеша опускали гроб и стали засыпать мёрзлой землёй, когда всё закончили мы вздохнули с облегчением, а на душе радостно, что не бросили его на полпути, а довели дело до конца. Тётушке, конечно, было перед нами неудобно, но мы молчали, и пошли не спеша домой, обстрел уже кончился. Хоронили отца 18 декабря, а умер 15 декабря 1941 года.

 Первыми стали умирать мужчины от голода, а потом подростки и женщины и удивительно – умирают не только от голода, но и от слабости духа. Я бы тоже умерла от голода и слабости духа, но около нас была старшая сестра, она нас держала сильным своим характером и силой своего духа. Если бы не она, нас, то есть мамы, моих сестёр, в живых не было, пошли бы вслед за отцом. Она нас всё уговаривала, чтоб держались, всё говорила, теперь Покров пережили, теперь надо дожить до Петрова дня. Ну и конечно по радио музыка нас вдохновляла, музыка специальная такая была успокаивающая, поэты выступали по радио, тоже вдохновляли. В особенности я полюбила поэтессу Ольгу Бергольц, какие у неё слова проникновенные за душу берёт (брало).

 После постройки дзотов у мельницы Ленина нас перебросили на Невский проспект, напротив Гостиного Двора на 2-ом этаже жилого дома мы закладывали угловое окно, оставляли проём для пулемёта, всё таки боялись, что немец может прорваться в Ленинград, могли быть уличные бои, почему строили пулемётные точки на углах домов. Витрины мешками, набитыми песком, закладывали, чтоб при обстреле не выбивало витрины. Много у ленинградцев дел было. Хоть и голодные и холодные, но как могли трудились. Последний раз пришла я на фабрику и написала заявление на расчёт, не стало сил ходить. Сестра со мной пошла, боялась за меня, что по пути свалюсь. В отделе кадров фабрики сказали, чтоб я не брала расчёт, могла только приходить к ним к концу месяца за продовольственной карточкой, в то время о деньгах разговору не было, деньги были ничто, только что продукты мизерные выкупить и всё.

 Но я не согласилась на это, так как я не надеялась опять к ним придти, так как очень ослабла. И мне дали расчёт, и я по месту жительства перевелась на иждивенческую карточку, это значит продукты буду получать наполовину меньше, то есть 125 грамм хлеба и крупу, заместо масла давали кокосовый жир, конфеты подслащенные на сахарине, тоже из дуранды.
И так я слегла. Когда ходила, ноги дрожали, и глаза под потолок подводило. Очень чесалась спина. Я всё думала, почему у меня так спина чешется, а я на голое тело одевала тёплый свитер, чтоб теплей было, и другой раз так спина зачешется, ну сил нет. Я решила снять свитер и перевернула его, чтоб повесить на стул и обомлела. Я увидела на свитере белых хвостатых вшей, и такие крупные. Я показала маме, а она говорит это от худобы из тела вылезают как у покойников. Я не стала свитер одевать, спина не чесалась, следующий раз решила опять одеть свитер, вшей на нём как не бывало, они сами собой куда-то исчезают, ну вот следующий раз думаю уж больше из тела вылезать не будут, и опять одела, одела и опять зачесалась спина, сняла и опять нательные белые вши. В баню мы ходили, баня была общая, и мужчины и женщины вместе мылись, друг на друга не обращали внимания, и такие худущие были как скелеты. Баню банщицы топили дровами, где раздевались тепло было, а в мыльной холодно, быстренько обмоемся и выходили одеваться. Народу в бане почти никого не было, очень мало было, люди слабли, так не до бани.

 Вслед за мной младшая сестра тоже рассчиталась с работы, и потом и старшая. До чего же и они худущие были и какие-то серые. Лица как у старушек и в чём только душа держалась у них, но оптимизма хоть отбавляй. Так мы проконтовали дома месяц почти, поддерживала сестра нас тёплым вином, которое давала по столовой ложке утром и вечером. И вот интересно, как хлебнёшь ложку вина, так чувствуешь тепло разливается внутри живота, и сердечко тик-так, так и затикает, так и затикает, а то чувствуешь замирает. Раз почувствовала, что у меня ноги тянутся, тянутся, и образ появился над моей головой, видать я застонала, так как подошла сестра, посмотрела на меня, испугалась, дала двойную дозу вина и маленький сухарик с кусочком маслица. Так она за мной всё время следила, и мама слегла как я, а маленькая сестра 12-ти летняя как воск была, белая-белая. Раз сестра попросила и её унесли почти без признаков жизни. Её отправили в госпиталь, она там долго лежала, но всё-таки удивительно её на ноги подняли, а ведь не надеялись, что останется жива. Она потом говорила, что всё просила аскорбиновой кислоты, сначала давали по норме, а потом врач разрешила ей давать в неограниченном количестве, вот её и поднял этот витамин. Она пришла домой здоровенькая и захотелось ей устроиться на работу из-за рабочей карточки. Потом она конечно устроилась на такую работу, где значки обтачивали, да ещё там норму давали.

 Раз пришла сестра младшая такая счастливая, говорит, что вода появилась в соседнем доме, так она сразу принесла ½ ведра, правда волоком. Ох! Как все были рады этой воде, до чего она показалась нам такая вкусная сладкая и прозрачная. Это после снега, который топила на буржуйке сестра, и снежная вода такая невкусная и гарью пахла. Ну, раз вода появилась в нашем доме, то и мы повеселели, а то думали, ну всё, теперь всё замерло, света нет, тепла нет. Мама на радостях встала с постели. Бедная, она еле держалась на ногах от слабости, но она осилила себя, подошла к самовару. Сестра налила воды в самовар, а мама стала разжигать лучинки и бросать в трубу самовара. Когда разгорелось, стала подбрасывать туда потолще колобашки, поставила трубу и вставила в дымоход. Когда вода вскипела, мы сели за стол и с наслаждением упивались вкусным кипятком и вприкуску вместо сахара краюху хлебца. Да! Слабенькие мы были, истощённые, зубы шатались как у старушек. У меня зубы так шатались, что я даже вытащила зуб, а он без крови и без боли, потом другой выдернула, третий и так легко, что я даже испугалась и давай обратно вставлять. Взяла красный перец на палец и стала натирать дёсны до боли, чтоб зубы укрепились и больше не трогала свои зубы, а стала каждый день натирать дёсны перцем и вроде укрепились.

 В следующий раз пошла за водой в соседний дом старшая сестра, и явилась с новостью, что прочитала объявление о приёме на работу метельщицами. Она оставила ведро с водой, забрала документ и пошла. Вскоре опять пришла и объявила, что она всех устроила работать около дома метельщицами. Забрала наши документы и опять ушла, и явилась с новыми продовольственными карточками, а эти иждивенческие сдала в отделе труда в Райкоммунотделе и объявила нам, что мы уже не иждивенцы, а рабочий класс. Я засомневалась, что нас таких истощённых еле-еле держащихся на ногах примут в коллектив, но она сказала, что потихонечку полегонечку будем выходить на работу и будем делать то, что нам укажут. И вот на другой день я со страхом встала с постели, а также и мама и сестра, пошли все на улицу под руководством старшей сестры и пошли в контору, которая была рядом с домом, туда ещё подошли женщины. Нас собрали, объяснили какие у нас будут обязанности, выдали по инструменту, кому лопата, а кому лом и метла, и повели нас на участки. Убирали от снега тротуары попервости. Ноги руки дрожали от слабости, но шевелились потихоньку, зная, что так надо, надо жить, а не умирать. Мы не долго на первых порах работали, как говорится, делали на урок норму свою. На другой день и последующие дни мы вошли в ритм, дальше – больше работали работали. Когда снег с тротуаров поубирали, повели нас на дворы, дворы очищать от нечистот. Ведь канализация не работала, все нечистоты выбрасывались некоторыми людьми через форточку, ведь сил не было выходить на улицу. Долбили, счищали, выскабливали дворы, всё наводили в надлежащий порядок. Потом ходили на каналы, там расчищали от снега , чтоб был подход к каналам. Готовились встретить весну. Немец ожидал весну, ожидал, что весна нас доконает до конца, если не от голода, так от эпидемии. Но он просчитался. Мы, ленинградцы, по мере своих сил работали и наводили порядок в городе. Но столько снега ! Думали конца не будет, а мы всё убирали и убирали. Мама наша тоже потихонечку убирала в саду, слабенькая, в чём только душа у неё держалась, но под усилиями нашей сестры она держалась, что делать, надо как-то держаться, только чтоб не умереть как отец. В городе блокадном не было видно ни собак ни кошек, крысы до чего очумели от голода, что не боялись людей, бегали по этажам, ища пищу. Не найдя, тоже подыхали. Находились такие люди, что подбирали крыс, сдирали с них шкурки и варили для еды. Господи, до чего голод довёл людей, что ни чем не брезгуют. Но мои родные до этого не дошли, чтоб ещё и крыс ели, брезговали. У меня так было, что делённый сестрой хлеб был подгрызан маленькой мышкой, я не смогла есть такой хлеб, а просто я взяла маленький ножичек и очистила то место, где мышка грызла мой хлеб, крошки выбросила, а то место засыпала красным перцем и с закрытыми глазами стала есть хлеб и запивать кипятком. Выбросить этот хлеб я не смогла, так как впереди ещё целый день был, а есть больше было нечего.

 Моя сестра старшая не работала метельщицей, в отделе кадров обратили внимание, что у неё образование не соответствует к метле и лопате. Ей предложили работать в конторе, но она наотрез отказалась, говоря, что её служащая карточка не устраивает, это чуть-чуть побольше даётся норма на хлеб иждивенческой. Деньги не ценились, а ценилась норма хлеба. Тогда ей предложили комендантом (рабочая карточка), она согласилась, надо было приводить в порядок помещения общежитий после разрухи, потом она изменила свою должность на мастера садово-паркового хозяйства. Много она вложила энергии в своё дело, очень много. Весной меня с сестрой отправили в подсобное хозяйство Кузьмолово, это такое место, где война не тронула его. Когда мы приехали туда, так я даже удивилась, что такая тишина здесь, не слышно выстрелов. Нас расселили по домам деревенским по 4 – 5 человек, а на другой день повели в поле, где нужно было копать и сеять семена турнепса, репы, моркови и так далее. Когда я приехала туда и когда я увидела пробивавшуюся травку, а по изгородям молодую крапивку, моей радости не было конца. Я почувствовала, что здесь я оживу среди природы и зелени. Девчонки накинулись на лебеду и на крапиву, собирались варить, а я как коза паслась, ела в сыром виде крапивку, а от кустов чёрной смородины объедали побеги. Сестра моя ходила с женщинами на болото за клюквой. Когда она принесла мне, я вся задрожала, увидя клюкву. Я её вообще очень любила до войны, а тут такая роскошь в голодное время и во сне не приснилась.

 Я своей сестре была очень благодарна. Она ещё раз ходила, но меня не брала, так как у меня на ногах была цинга, и я ходила медленно, а сестра моя как живчик была. Она и есть такая живая, энергичная как старшая сестра.
После работы полевой собирали лебеду и варили каждый сам по себе себе пищу. О нас никто не заботился. Вот только что хлеб привозили и раздавали нам по куску. Мы там долго не были, посеяли и отправились обратно в Ленинград, остались немногие жить. Пока я побыла на подсобном хозяйстве, я почувствовала, что зубы мои уже не шатаются, и немного получше почувствовала себя, но ноги мои ещё плелись как у старухи.

 Когда приехали в Ленинград, у моих родных случилось огромное горе. У моей старшей сестры украли карточки продовольственные за целый месяц её и мамы и ещё деньги, но деньги не в счёт, они ничто были, а главное карточки. Мы когда явились домой, мама так была рада нам нашему приезду и заплакала. Пришлось весь хлеб наш делить на всех поровну, а что было делать, потом сестра выхлопотала себе и маме иждивенческую карточку за этот месяц и ещё на работе предложила раздатчица каши приходить и выскребать кастрюлю оставшуюся кашу. Люди жалели друг друга, старались в чем-то помочь. И так голодали, а тут ещё потерять карточки в такое время. Мама в саду рвала траву и из неё варила суп с подмешкой каши, которую сестра приносила. Я не могла есть, я поела и меня тут же вырвало, а они ничего хоть бы что, что у меня за натура такая. Мама на олифе дрожжи жарила и ели с удовольствием, дрожжи я одна могла есть, но только не на олифе. Прикрепились в столовой, там все-таки дополнительно иногда давали соевые лепёшки или соевое молоко. А дома, когда все вместе собирались, пили из самовара кипяток. Весной конечно было получше, но люди всё равно много умирали, напал голодный понос, истекали, хотя бы кусочек сальца или шкурку от сала и то была бы поддержка в желудке, но ничего такого не было, и люди исходили – таяли как свечки. Моя лучшая подруга умерла таким путём. Я всё удивлялась, но как мы то перенесли такие ужасы, и все уцелели, кроме папы. Я никак не могу всё это вообразить, каким чудом мы спаслись.

 Пришло распоряжение на нашу контору выделить людей на торфоразработку, нужно Ленинграду топливо, много топлива. Была медкомиссия. Прежде чем назначить – выделить людей для такой работы и послать, надо пройти медкомиссию. Когда до меня дошла очередь, и врач посмотрела мои ноги, она сказала, что у меня цынга и не гожусь на такую работу. Но я её уговорила, чтоб меня пропустили. Я хотела попробовать свои силы на торфоразработке, да ещё нам обещали повышенную норму хлеба, не 250 граммов, а 500 грамм. И это ещё соблазнило, да и ещё посмотреть, что это такое – торфоразработка.
Так как я везде была, на окопах, на оборонных работах, а не подумала я о том, что у меня тогда и силы были другие, а тут что, одна немощь.

 Собрали нас и повезли на поезде до станции, где работают уже торфяники. Когда приехали до места назначения, то глядя на нас встретили недружелюбно, высказывать не стеснялись нам в глаза, ну и дохлятины приехали, здесь они передохнут все от такой работы. Мы молчали, а что мы могли сказать местным торфяникам. Они правда тоже приезжие, но не с города, а с деревень собрались и у них конечно наверное были запасы с собой взяты из дома. На них глядя, мы видели, они такого ужаса не испытали как мы городские. Нас расположили в доме вместе с ними прямо на полу, дали тюфяк, одеяло и подушку. Свели в столовую, дали тарелку супа горохового жидкого без жира и ложку каши гороховой без масла и кусок хлеба.
А на следующий день повели нас на работу, это поле обширное уже изрытое торфяниками, и я увидела, лежали пласты торфа, нарезанного и сложенного в клетки. Это чтоб они таким образом обсыхали, после этого подъезжала обоза, забирала и увозила в Ленинград.

 Нас, ленинградских женщин, расформировали между здешними женщинами по группам, и слабые оказались вместе с сильными женщинами, работали не равными силами. Это их обозлило, и пошли на нас нарекания, что они должны обрабатывать нас, а норму дают одинаковую на всех и хлеб тоже одинаково. И мы почувствовали себя не в своей тарелке рядом с неизношенными людьми, было очень обидно слушать. Хоть мы и старались изо всех сил нарезать пласты, но у нас медленнее получалось, ведь сил не было. Да ещё питание такое для такой работы скудное. Когда домой приходили вместе со всеми, шли в столовую, где нам давали опять тарелку горохового супа и ложку каши и хлеба. А домой приходили, мы заваливались спать, а эти лезли в мешки и доужиновали своим пайком. А потом наутро и говорили, что у нас есть припасы из дома, и то ходим голодные, а вы ноги не дотяните обратно до Ленинграда. У нас, когда приехали, ни карточки ни документы не отбирали, сказали, что через две недели придём в контору и оформимся окончательно.

 Когда мы отработали 2 недели, но как работали, пока дойдёшь 3 километра до места работы, уже дыху нет, начнёшь копать – резать торф, а у меня и сил нет совсем. Я в то время и подумала, что действительно от нас толку никакого, только числимся, и они, эти трудяги, нас обрабатывают. Но и мы в этом не виноваты, рады бы, да нет силёнок, что делать. И я решилась уехать обратно в Ленинград. О своём плане я сказала женщинам, некоторые меня поддержали, а некоторые струсили, время военное, строго было с дисциплиной, но мне было всё равно, я чувствовала, что мне не выдержать, свалюсь и никому здесь не нужна. Одна и то мне высказалась мне из местных – никогда не забуду её слова, что «подохнешь, по тебе никто и плакать-то не будет». Это мне врезалось в память, думаю какие есть ещё на свете дурные люди, что и так тяжело, а тут тебе обухом по голове.

 И я решилась окончательно из этих мест уехать не столько из-за этих слов, сколько действительно взялась за дело не по силам, а ведь как я копала окопы быстрей всех, да ещё нас и торопили, скорей скорей, и сила-то была, а тут послали на такое нужное дело, и я сказалась «дезертиром». Но не моя вина. Умирать, так около своих родных, которые может быть и пожалеют.

 Со мной согласились поехать мать с дочкой и ещё три женщины-ленинградки.
А всё таки мы побоялись, что нас могут вернуть, и пошли пешком через свою станцию, где мы ссаживались, пошли вдоль дороги, и когда дошли до следующей станции, то услышали, что идёт поезд наш. Мы обрадовались, что не пришлось долго ждать, и сели в вагон. В вагоне из гражданских было очень мало, все военные, вскоре пошли по вагонам комендатура, проверять пропуска и документы. К нам тоже подошли. Мы предъявили свои карточки продовольственные и паспорта, а сами думали, что нас возьмут и высадят из вагона, ведь у нас разрешения не было, но они нас успокоили, сказали, что не вы первые уезжаете и не последние и оставили нас в покое, видно они нас пожалели по нашим видам.

 Когда приехали в Ленинград, мы договорились о встрече во Фрунзенском райисполкоме и назначили день и время. И поехали по домам, трамваи уже ходили. Дома я никого не застала, все были на работе. В то время моя младшая сестра Шура устроилась работать в парикмахерскую мастером, у неё на это дело был уклон, она дома любила в детстве подстригать отца, братьев, и так по стечению обстоятельств попала в парикмахерскую. Самая маленькая сестрёнка перевелась работать на ГОЗНАК, работа ей была по душе, что она до сих пор работает. Конечно, ей в таком возрасте тяжело было работать, ребёнок ещё была, но что было делать, время военное тяжелое, но она молодец, не жаловалась, она все понимала, что так нужно, что война. Я пошла к маме в сад, где она работал. В этом саду тоже были построены дзоты по газонам. Моя мама расчищала газоны, дорожки, хоть война была, но за порядком следили в городе, после обвала дома или какого ещё здания быстро расчищали, чтоб около разрушения было чисто, и был порядок. Мама, когда меня увидела, удивилась мне, что я явилась так быстро с торфоразработки. Я ей объяснила всё как есть, она сказала сама виновата, не надо было напрашиваться на такое мероприятие коль сил нет. Потом подошла старшая сестра, она посочувствовала мне и сказала, что нужно обратиться к врачу, что потом я и сделала, сходила, врач меня осмотрела, удивилась, что меня в таком состоянии отправили на торфоразработку, сказала, что у меня дистрофия, и дала справку—освобождение на месяц от оборонных работ. Карточка продовольственная у меня ещё была рабочая на месяц, так что можно было ещё жить, а за это время в назначенный день я сходила с женщинами в райисполком. Принял нас председатель. Мы рассказали ему, что приехали с торфоразработки без разрешения, и что две недели отработали, а потом, когда нам предложили сдать продовольственные карточки и документы, мы решили не делать это, так как потом будет не уехать по-хорошему, и что при таком питании, как там кормят, и при такой тяжёлой работе нам просто будет не вытянуть. И что вообще силы наши иссякли. Он всё выслушал, переспросил, чем нас кормили, удивился и возмутился, сказал, что кто работает на таких работах, кормят на усиленном питании, просил, чтобы мы вернулись обратно, а он создаст комиссию, и приедут и выяснят.

 Я, конечно, не поехала, у меня было освобождение. Потом я узнала, что наша жалоба как бы дошла до места назначения не зря и выяснилось, что некоторые дельцы окопались там, устроились не плохо. И ещё же те женщины, которые остались там, были нам благодарны, что не побоялись, поехали и помогли вывести на чистую воду некоторых И стали лучше кормить. Как говорится, нет худа без добра.

 К моей маме пришли из военкомата узнать, в чём нуждается она как мать фронтовика. Она сказала, что жильём, так как придёт сын с фронта, а куда? В одну 15,6 квадратных метров комнату, где проживают четыре сестры с мамой. У нас было две комнаты, но сестра старшая сдала их, то есть попросила управдома, чтоб забрали их, а дали пусть меньше, но сухую и солнечную комнату. Мы же не думали пережить такую страшную зиму. В то военное время в Ленинграде жили скученно, вместе теплей – бодрей. Да и те комнаты были холодные, крайние, стены обрастали снегом, с которых соскребали снег. Мама с сестрой без сожаления сдали эти холодные комнаты и въехали пусть в одну, но тёплую. Мы даже удивились, когда вошли в эту комнату, как будто её натопили, так показалось тепло по сравнению с бывшими комнатами. Мы были так все рады этой теплой комнатке, уже как-то и на душе стало веселей, и в этой комнате была сложена из кирпича плита. Мама так была рада ей, что она говорит: «Ну всё, мы воскресним», и стали все вместе жить в этой комнате, радуясь солнышку, которое заглядывало к нам в окно, думали, какое счастье иметь солнечную комнату, да ещё в такое время. Как-то не думали о последствии, думали только бы пережить такие страсти.

 Так вот после всего этого пережитого и обжитого маме и предложили в другом доме ещё две комнаты, она с сестрой сходила посмотрела и увидела, что предлагают, и она отказалась, а почему? А потому, что эти комнаты на 1 этаже с выломанными дверьми без пола и северная, она говорит, мы мол уже нажились в северной комнате, она и даром не нужна в такое время, когда ни дров ни угля нет, ходи и собирай щепочки после бомбёжки. Она просила, чтоб дали комнату после умерших, а не эвакуированных. Она как чувствовала, что будет неприятность из-за комнат, что на самом деле и получилось. Раз она отказалась от этих комнат, то предложили потом уже через некоторое время на другой улице, даже не улице, а проспекте хорошие две смежные комнаты. Мама была конечно очень рада этим комнатам, уж больно хорошие, хоть и грязные – закопченые были. Но когда она узнала, что из этих комнат уехали в эвакуацию, она растерялась и стала просить опять чтоб дали другую, но не эту, так как приедут хозяева этих комнат и будут претендовать. Но представитель заверил, что получайте и живите спокойно, никто вас не выселит, а приедут хозяева, им дадут в другом месте жильё. И мама согласилась, веря заверениям представителя военкомата. Сколько трудов уложила старшая сестра, чтоб привести в порядок эти комнаты, потолки чёрные от копоти, обои грязные – прегрязные, как люди жили не представляю, а тоже жили и не думали, и просто уехали и всё. А когда со временем хозяева этих двух комнат приехали, то было дело, мама не даром предчувствовала. Нехорошо получилось. Нерв попортили немало.

 С коммунального отдела я рассчиталась и по рекомендации старшей сестры поехала устраиваться на судостроительный завод. Единственное, что мне было очень тяжело, когда я поехала на завод, так это трамвай. Я как 90-летняя старуха забиралась, ноги подгибались, когда хотела взабраться в трамвай, так я становилась коленями на ступеньку трамвая, руками бралась за поручни, напрягала силы и взбиралась в трамвай, а кондуктор смотрела, когда я взберусь и только тогда давала водителю сигнал к отправке трамвая, и вроде мне было и неудобно, но что было делать, ехать-то надо было. Я превозмогала стыд и слабость, но духом-то я была крепкая, не поддавалась минутной слабости. Надо двигать вперёд и только вперёд, жизнь есть жизнь, самое главное трудности позади. Я знала, что я не одна такая. Нас ещё сотни таких истощённых ленинградцев, и все надеются выжить и пережить трудности, а почему была такая надежда, что нам немного уже прибавили норму хлеба и этот хлеб идёт по Ладоге на зло врагу, и у людей уже появилась НАДЕЖДА.

1942 год. Август месяц.

 Пришла на завод военный и обратилась в отдел кадров, спросила, где можно устроиться в ПТУ. Мне сказали, что надо ехать в другое учреждение. Я подумала, это значит опять на трамвае ехать, опять вползать, это муки для меня. И спросила, а как можно в охрану устроиться. Она посмотрела на меня, говоря, зачем в охрану ? Нужно, если устраиваться на работу, так в цех и приобретать новую специальность. Я посмотрела на неё испытующим взглядом и подумала, неужели она не понимает, что перед ней стоит дистрофик, которая еле-еле стоит от слабости. Правда, что меня подводило, это щёки мои, они у меня всё время от мороза красные были. Вот она и подумала, что перед ней стоит цветущая молодая девушка.

 Я сказала, что временно не смогу стоять за станком, так как у меня сильное истощение, не выдержу, зачем подводить. Она молодец, поняла меня и объяснила, как обратиться к коменданту охраны.

 Когда я вошла к коменданту, то он был не один, рядом с ним сидел выхоленый молодой человек, а сам комендант немолодой в пенсне, суровый, подтянутый, точь в точь как военный. Я обратилась к нему с просьбой принять меня к ним в охрану. Он посмотрел на меня, на своего подчинённого, а потом опять на меня и сказал, что у них очень тяжело, постовые стоят по 12 часов в сутки и на морозе и ещё что-то говорил, но я смело посмотрела ему в глаза, говоря ему, что вы не смотрите на меня, что я для такой работы слишком молодая и испугаюсь, что я уже пуганая и ничего не боюсь, на окопах закалилась, от немцев уже бегала. Он смотрит на меня, и вижу по его глазам, что он не верит мне. Но потом сказал, ладно, возьмём на испытательный срок, и подписал моё заявление о приёме на работу. Я пошла опять в отдел кадров, отдала заявление, паспорт, мне велели придти через 2 недели. Нужно проверить родословность мою.

 Поехала домой и опять же садясь в трамвай кондуктор ждала, когда я взберусь в вагон. Это пытка для меня была ! Домой приехала, маме объявила, что документы сдала, велели объявиться через 2 недели.

 Две недели прошли быстро, я была всё время с мамой в саду, помогала ей чистить газоны, подметать дорожки. На газонах был посажен турнепс немного. Когда она однажды выдернула турнепсину и дала мне, я её очистила и стала есть, и до чего же она оказалась сладкая, и подумала, а почему мы не ели в мирное время такую прелесть. Мама мне говорила до этого, что турнепсом кормят скотину, то есть коров, у них молоко очень сладкое, вкусное. А вечером, когда вся семья в сборе, после ужина помогали маленькой сестрёнке , которая работала на значках, помогали ей выполнять норму. Она приносила домой значки и надо было шлифовать их. Она конечно норму выполняла, и её хвалили. Старательная она была и серьёзная, в военное время дети были очень серьёзные как взрослые, и разговор был не детский. Что война наделала ! Отняла детство у детей и молодость у юных.

 На завод № 196 судомех явилась в назначенное время. Меня оформили вахтёром, а вообще называли нас бойцами на боевом посту, всё было как у солдата, винтовка, заряженная пулями или пистолет, которому впоследствии меня и обучили.
Мне выдали продкарточки и обмундирование, то есть шинель и нижнее бельё и спецодежда и ещё постельные принадлежности, показали комнату в общежитии и моё место.

 Комната большая с двумя окнами и с несколькими кроватями. Я спросила у дневального где все, она сказала, что на дежурстве. Она предложила мне сходить в столовую сдать карточки и взамен получить талоны : обед, завтрак и ужин. Я послушалась её совета. Сходила в столовую, обменяла карточки, и тут же я в столовой пообедала. И мне так понравилось, такой порядок хороший, всё так чисто и вообще мне понравилось. Я была очень счастлива, что наконец я определилась.
По карточкам есть такие талоны, где я могла выкупить вино 2 бутылки или водки. Я выкупила водку и тут же продала за 300 рублей, покупали в основном военные у населения или продуктами давали.

 Ну, я подумала продам и помаленьку буду прикупать к пайку. Всё таки время голодное было и не хватало еды.
Эти 300 рублей я положила в паспорт, а паспорт положила в карман гимнастёрки и застегнула на пуговицы. Когда время пришло спать ложиться, я разделась, повесила около своей кровати на стул юбку и гимнастёрку и разулась и легла спать, в комнате никого не было. Утром, когда я проснулась, смотрю около окна стоит женщина средних лет и переодевается. Я стала одеваться и когда сунулась в карман и заглянула в паспорт, то денег там не оказалось. Меня как кипятком облили, я растерялась и от обиды заплакала. Меня эта женщина оборвала, сказав не реви, а держи ухо остро, здесь в общежитии разные люди и есть на руку нечистые. Я правда от таких слов как протрезвела, но подумала про себя, это надо же так. Ведь я была в гуще людей на оборонных работах, спали в шалашах в лесу и вообще всё время среди людей была, а воровства не было, даже и не думали друг у друга воровать. А здесь в стенах завода и такое вытворять. Потом мне подсказали, кого надо опасаться, и кто на руку не чист, но её не могли за руку поймать. Потом поймали со временем, и комендант сурово с ней расправился, выгнал с треском из охраны на лесозаготовку.

 Потом и ещё двоих обнаружили, и с этими он также расправился. Потом дневальная радовалась, что убрали их, а то ей-то бедной была неприятность. Всё жалобы были, а она не могла уследить. Интересно, эпизод был такой : украла женщина пуховый платок и, чтоб на неё не подумали, она этот платок спрятала под матрац своей соседки, она надеялась, что у соседки искать не будут, потому что она зарекомендовала себя безукоризненной чистоты. Но воровка просчиталась. Когда стали делать обыск, она смело стояла, зная, что у неё не найдут, а к этой не пойдут с обыском, а тут получилось, что всех стали обыскивать. И когда отдёрнули матрац, а там лежит платок, то эта честная заплакала от мерзости, что с ней сделали. Но её успокоили, а воровку прижали к стене и велели сознаться. Вот она и сказала, что спрятала у соседки, надеясь, что у неё искать не будут, и она потом спокойно забрала бы платок, и тогда концы в воду. Вот такие были дряни, судили на общем собрании и решили выгнать. А другая хитрая была, но потом догадались и тоже вытурили.

 Коллектив у нас был отличный, дружные были. Были рукодельницы, и я научилась кое чему из рукоделия. Вообще мне здесь всё нравилось, хоть и тяжело было, всё таки по 12 часов стояли на посту, да ещё на таком холодном, одна Мойка на Неве чего стоила, со всех сторон ветер свищет.

 Узнав, что немного рисую, меня выбрали в редколлегию. Тогда меня снимали с поста. И тогда я трудилась над газетой. Мы составляли план с начальником бюро пропусков, женщиной суровой, хоть и молодой, но мы с ней нашли быстро общий язык. Она мне понравилась своей прямотой и строгостью. Она объяснила мне как и с чего начинать, ведь я в первый раз за это дело берусь. Ведь потом, читая эту газету, будут оценивать хорошо ли сделано. Но конечно под руководством этой женщины у меня газета вышла неплохо. Дальше больше. Я вошла в ритм, что потом без помощи сама одна выпускала стенные газеты, делала зарисовки и карикатуры, кто как стоит на посту и в общем много и о заводе. Мой командир мне сочувствовал, я была такая худущая и слабая, что он выделял мне дополнительные пайки, а паёк этот состоял из соевого молока или соевой лепёшки или зелёные щи. Эти щи дополнительные варились в столовой из гороховых стручков зелёных, но мы ели с удовольствием. Мне даже нравились такие щи, не то что из травы, которые мама варила, от которых меня рвало и тошнило. И ещё я меняла чай на шпроты, всё старалась желудок голодный чем-то набить, а ведь чай на самом деле для организма тоже очень нужен как укрепляющее средство. Люди меняли на чай, зная ему ценность. Одна супружеская пара из немолодых в охране держалась на чаю, они-то в основном и обменивались на чай, а потом в столовой брали кипяток и заваривали и пили крепкий напиток, некоторые на них с презрением смотрели, как они друг друга умолюкивали, то есть поддерживали морально. У меня осталось это в памяти. И они выжили, молодцы, пересилили голод. Девушка у нас была в охране очень скромная, но деловая. Она заботилась о пожилых, старалась в чём-то помочь, постирать, если заболеет кто из них, ухаживает. Впрочем, как сестра милосердия. Впоследствии замуж вышла за моряка, удачно. У нас на заводе во время войны девчонки, которые замуж вышли за моряков, все удачно, семьи получились крепкие, потому что испытали нужду, голод и за то ценили жизнь.

 В 1942 году умерла моя лучшая подруга. Её мать с младшими братом и сестрой эвакуировались, а она осталась одна 17-летняя девушка, её снёс голодный понос, если бы был кусочек шкурки от сала, чего она так просила у другой подруги, то она возможно осталась бы жива. Такая девчонка, так жаль её. А сколько по весне уже снесла смерть жизней , не одну сотню, а тысячи. Весна 1942 года, солнышко ласково заглядывало в лица людей оно как бы морально поддерживало, просило держаться, но слабые всё равно таяли как свечи, и жизнь в их теле угасала. Что делать ? Плохо, когда в это время человек оказался в одиночестве, нужна обязательно моральная поддержка сильного духом человека. Мне подвезло, у нас сестра старшая оказалась Ангелом Хранителем, которая спасла кроме отца своих самых близких родных.

На этом записи в первой тетради заканчиваются

СПРАВКА
1. Согласно записям трудовой книжки Халявка (Кудряшова) Евдокия Ильинична работала на следующих ленинградских предприятиях:
Прядильно-ниточный комбинат им. Кирова —
с 07 октября 1939 года по 28 февраля 1942 года;
Контора коммунального обслуживания Фрунз. РКО —
с 21 марта 1942 года по 13 августа 1942 года;
Завод № 196 —
с 25 августа 1942 года по 17 января 1947 года

2. Родственники, которые упоминаются в тексте

Отец, папа : Кудряшов Илья Иванович (1880 — 15 декабря 1941 года), похоронен в Санкт-Петербурге (Ленинграде) на Волковском православном кладбище

Мама : Кудряшова (Прошкина) Елена Семёновна ( 21 мая 1891 года — 10 сентября 1946 года), похоронена в Санкт-Петербурге (Ленинграде) на Волковском православном кладбище

Старший брат : Кудряшов Борис Ильич ( 07 августа 1911 года — 20 апреля 1994 года ), похоронен в городе Комсомольск на Амуре

Второй брат : Кудряшов Фёдор Ильич (1919 — 1983 ), похоронен в Санкт-Петербурге (Ленинграде) на Волковском православном кладбище

Старшая сестра : Кудряшова Мария Ильинична (17 июля 1913 года — 05 июля 1995 года ), похоронена в Санкт-Петербурге на Волковском православном кладбище

Вторая сестра : Кудряшова (Прокофьева, Зепина) Александра Ильинична ( 06 мая 1927 года — 1992 ), похоронена в Санкт-Петербурге, в городе Пушкине на Казанском кладбище

Младшая сестра : Кудряшова (Сорокина) Антонина Ильинична (01 марта 1929 года — 24 июня 2009 года ), похоронена в Санкт-Петербурге на Волковском

Комментарии запрещены.