К 70-летию полного снятия блокады Ленинграда, тетрадь 2

Вторая тетрадь

МОИ ВОСПОМИНАНИЯ

 Я родилась в семье рабочего. Нас было в живых детей 6 человек, четыре сестры, два брата.
Старший брат по окончании института был направлен в Комсомольск на Амуре, где он и отслужил в армии во время войны, где и женился , и родились 3 девочки, а теперь в данный момент он дед и доживает свой век среди жены и своих домочадцев. У него жизнь прошла очень тяжёлая, но он всё равно доволен своей судьбой.
Второй брат жил и работал в Ленинграде, был в армии во время войны, защищал он Родину, дошёл до Берлина, вернулся домой здоровым. Впоследствии женился, у него один сын. Пишет стихи. Любит внуков, тоже жизнь не баловала, но он молодец, не унывал, на работе на хорошем счету.

 Старшая сестра : у неё судьба выдалась очень нелёгкая, но несмотря на это она всю жизнь стояла стойко, приходилось только удивляться её стойкости. У неё сын непослушный, за что судьба его наказывала за непослушание, но он любит свою мать по-своему. Впрочем, он для неё источник жизни.

 Вторая сестра : пропавший талант, у неё будущее было бы большое, но из-за своего характера талант загублен. У неё 2 детей, такая же суетливая. Любит людей, и они её любят. Просто душевная, она для меня героиня военных лет.
Младшая сестра : очень рано пошла работать, -война-, ничего не поделаешь. Весёлая, счастливая, хорошая у неё семья, две дочери, сейчас бабушка.

 Вот все мои родные, которых я очень люблю, так нас воспитала сама жизнь, то есть большая семья, где мы учились жить друг у друга, и конечно же отдать должное нашей любимой старшей сестре, она нам заменила мать.
Наша мама умерла в 1946 году. Обидно, такую страшную войну пережила в блокадном Ленинграде и умереть от паршивой ангины. Папа наш умер в блокадном Ленинграде 1941 году 15 декабря в 14 часов дня, страшное время было.

Война 1941 год 22 июня.

 Застала на работе, я уже окончила ФЗУ, работала самостоятельно. Нас стали формировать кого куда, попала на оборонные работы, отправили за пределы Ленинграда по московской дороге. Устроились недалеко от деревушки, разбили палатки из кустарников и хвойные ветки заместо матраца. По утрам нас будили, давали пайки , и мы шли на работу, копать противотанковые рвы. Копали мы дружно, быстро, так как враг напирал. По окончании работ мы расходились по своим палаткам, потом пошли дожди, сушиться негде, стали искать места в деревушке, многие устроились, а некоторые, в том числе и я, остались под открытым небом, а дожди и идут, и идут. Но на работу ходили аккуратно, надо было. Около рвов разводили костры и делали навесы, чтоб мы обсушиться могли. Пили воду из речки, отчего многие заболели желудком, я с девочками ходила на водокачку за 2 километра, пили хорошую воду, и мы были невредимы. Когда в этих местах работы закончились, мы поехали в Ленинград в товарном поезде. На фабрике текстильной ещё кое-где работали, но в основном стали эвакуировать в Ивановскую область. Когда всё вывезли, тогда оставшуюся молодёжь отправили нас опять на окопы. На этот раз под Лугу. Также уже в лесу разбили шалаши, костры ночью запретили разжигать, рано утром нас поднимали на ноги, и мы с лопатами и кирками шли на берег реки рыть окопы. Недалеко от нас находились военные, которые тоже окапывались и строили дзоты и блиндажи. Вообще-то мы им забот много приносили, не соблюдали осторожность, и им приходилось на нас покрикивать, а на то была причина, так как фашистские разведчики вели наблюдение над этими местами. Но пока ещё не обстреливали. Много метров мы прошли и жили в лесу, днём варили для нас пищу, а мы работали без устали, надо было торопиться, так как враг поджимал. Не знаю отчего, я неожиданно заболела, у меня открылся понос, пропал аппетит, я стала слабеть, и со мною ещё человек 6 погрузили на подводу и отправили на станцию. Ночь провалялись на станции, а утром нас забрал поезд и отправил в Ленинград. Удивительно, что когда я приехала в Ленинград, я была совершенно здорова. Я явилась на фабрику, мой мастер посмотрела на меня, удивилась, что я явилась перед ней жива и здорова. Потом она мне сказала, что фабрика получила весть, что окопщики все погибли, налетел мессершмит и обстрелял те места. Военные были окопавши, они живы остались. Я от такого известия была в ужасе и подумала — моя судьба меня бережёт.

 Нас опять собрали в основном женщин и девушек, и стали мы под руководством старого инженера-строителя строить для военных дзоты и траншеи, блиндажи у мельницы Ленина. Ходили каждый день пешком от дома на стройку. Нам выдали пропуска как военным строителям, так как после 8 — 9 часов вечера нельзя было населению выходить на улицу, а мы ходили поздно вечером, потому что работали до темна, для нас время строителей не было.

 Единственное, утром приходило в одно время. Когда всё у мельницы Ленина было построено, нас перебросили на Невский проспект, закладывали витрины мешками, набитыми песком, и строили пулемётные точки по углам домов на верхних этажах. Таскали кирпичи, песок, цемент на верх, тяжело было очень, сил было уже меньше, так как кормить стали хуже, одна баланда. Я стала слабеть, ноги мои стали меня подводить. Я уже не могла быстро ходить. Я слегла, но я с сестрой младше меня ходили (как ходили!) на фабрику получать карточки на питание, но в конце концов пришлось взять расчёт, далеко было ходить за карточками. Уговаривали, чтоб не брала расчёт, что всё это временно, только приходите за карточкой раз в месяц, но как ходить — трамваи не ходили, транспорта не было и пешком не было сил ходить. Я видела, что ходили люди на работу, падали по пути замертво, значит и я упаду и не встану. Лучше если умереть, так дома на глазах своих родных.

 Мне дали иждивенческую карточку, наполовину меньше питание, но что ж сделать, что есть, будь что будет. Смерть уже вовсю ходила и разгуливала по домам и слабых косила и моего отца скосила 15 декабря в 14 часов дня 1941 года. Удивительно, жалко не было, не было и слёз у моей матери. Все ждали, что и других подберёт смерть. Как хоронили отца у меня осталась светлая память о нашей соседке молоденькой девушке Клаве, дай Бог ей памяти. Столько у неё было энергии жизни в теле, конечно ей немного легче было, какую-то помощь получала от тётки своей родной, которая была при заводе не помню какой-то должности, что-то имела. Она нам помогла хоронить нашего отца, а как хоронили страшно подумать, как стали подходить к кладбищу, то с двух сторон лежали завёрнутые в простынях покойники, и нам приходилось везти живые сквозь строй покойников везти тоже покойника, и наконец мы достигли кладбища, нам сказали выбирайте любое место и ройте сами могилу. У нас были инструменты и стали копать, но копать было тяжело, земля была мёрзлая 30 градусов мороза, да ещё верхний слой каменистый, приходилось скалывать камень киркой, а обстрел артиллерийский во всю гремел. Моя родная тётушка от страха падала, а нам страшно не было. Удивительно, не было страшно совсем. Когда могилу выкопали, как опускать гроб, ведь мужчин не было около, одни мы. Вот эта самая девушка Клава она оказалась самая сильная, помогла нам опускать гроб. Если бы видели наше ликование на лицах наших, что мы сами своими слабыми руками , голодные, холодные хоронили по человечески своего любимого отца и отдали ему своё должное, что положено человеку последнюю минуту его смерти.

 Вскоре и его родная сестра умерла, которая страшно боялась обстрела, и близкие её поумирали. Много у нас родственников было, которые в блокаду умерли. Очень много в основном умирали мужчины всех возрастов, в нашем доме никого не осталось из мужчин. Конечно и женщин смерть подбирала хорошо. Но что удивительно, что всё таки сильные духом выживают, и мне, и моей маме, и сестрёнке маленькой подвезло, что у нас оказались сёстры сильные духом. Они ведь также голодали, и мы около них были истощённые, слабые, не надеялись выжить, и они голодные, но они нас поддерживали духом. И теперь я вспоминаю и удивляюсь, какая сила их держала, сами держались и нас поддерживали, это необыкновенно !! Я сама на себе ощущала дуновение смерти, но смерть отступала благодаря их усилиям, моих дорогих и любимых сестёр Марии и Шуры. Я бы таким женщинам памятники ставила, но я поставила им памятник в своей душе на свою дальнейшую жизнь и детям и родичам всем говорю про них. Какие у меня героини сёстры.

 Декабрь, января и февраль для нас, ленинградцев, самые страшные месяцы были. Мы все были и работали и на заводе, и на фабрике, и жизнь остановилась для нас, лишь репродуктор успокаивал нас, музыка была, она нас вдохновляла. Ну, сёстры мои тоже рассчитались на своих работах, так как очень далеко было ходить на работу, а трамваи не ходили, всё замёрзло, и в домах жизнь замерла. Воды не было. Было так, что стены соскабливали от снега и этот снег топили и пили заместо воды, люди ходили на Фонтанку за водой, кто жил недалеко от Невы тем подвезло. Там вода хорошая, а на Фонтанке какая вода, известно какая, дрянь. От такой воды люди заболевали. Нам потом подвезло, в соседнем доме водопровод промёрз и , я не помню как случилось, а там внизу в подвале оказалась вода, которая текла из крана. Моя сестра в отцовских валенках пробиралась к тому крану и набирала воды. Сколько было радости, когда у нас появилась хорошая вкусная вода настоящая, не из снега. Мама ставила самовар, разжигала лучинки и бросала в трубу самовара и потом, когда вода закипала, то мы с таким наслаждением её пили с краюшкой хлеба. Чая у нас не было, был кофейный напиток немного в запасе, но мы его вскоре весь выпили. Вся услада была в этом кофе. Были у нас всех иждивенческие карточки, давали на день на каждого по 125 граммов хлеба чёрного из дуранды, муки давали тоже очень мало, кокосовый жир, сахарин, впрочем всё было в мизерном виде. Нас держала уже вода и стойкий дух моих сестёр.

 В одно прекрасное утро я как всегда лежала укутанная в постели, а также мама, сестрёнку увезли в больницу, истощённую без признака на выздоровления, ей было 11 лет в то время. Так моя старшая сестра пришла с ведром воды и объявила, что устроилась рядом с домом на работу. И уже обещали устроить на работу всех нас. Я удивилась, как нас могут устроить на работу, если мы полуживые и еле на ногах держимся от голода, и что мы будем делать, какая от нас польза от таких как мы, но она нас успокоила и сказала, что потихонечку полегонечку будем приходить в контору, нам будут давать лопаты, и будем потихонечку убирать от снега те места, которые нам укажут. Нам стало интересно, как мы, такие слабые, и будем работать. Мама и мы пошли под руководством старшей сестры на работу, сейчас смешно, а в то время было не смешно. Идём, ноги трясутся, глаза под потолок подводит, язык еле шевелится, но ничего не поделаешь, идёшь, так велит сестра. Пришли в контору садово-паркового хозяйства , нас там оформили метельщицами, дали рабочие карточки. И мы каждое утро потихонечку ходили работать, как работать не спрашивай, но работали, чистили дворы от грязи, убирали снег с тротуаров, и удивительно, что мы вошли в ритм. Подолгу нас не заставляли работать, на урок, считались с нашим состоянием, всё делали по силе возможности. И так каждый день. Зиму прокантовали. Весной отправили нас под Ленинград. Весной тоже много умирало от голодного поноса. Люди таяли на глазах, умерла моя хорошая подруга, её мать с младшей сестрой и братишкой выехали из Ленинграда , а она осталась. И умерла от поноса, жаль, но что поделаешь. Её увезли в морг на Марата, а оттуда на машинах вывозили в братские могилы, то есть в траншеи закапывали. Но мы эту страшную зиму и весну пережили. И сестра выжила в больнице благодаря врачу, которая отнеслась к ней по отечески.

 Теперь наступило лето, уже легче, травка пошла расти, почки набухали, крапивку ели мы сырыми почки сгрызали от чёрной смородины и так вкусно казалось.
Моя мама у Витебского вокзала в Введенском саду с сестрой посадили семя турнепса, где они достали не имею представления, но когда он вырос, сколько было радости, что у нас есть турнепс и такой сладкий, а из очистков картошки тоже выросла и картошка, мелкая правда, но выросла, прямо в том садике, где мы детьми любили играть, да ещё в городе, почти на камнях, где всё было изрыто — перерыто. Строили тоже дзоты, но здесь не я строила, это уже другие, у меня был другой участок. Весной конечно нам досталось, мы по уборке территории и дворов, ведь туалеты не работали, то есть канализация, и всё выбрасывалось через окна, все нечистоты. И нам приходилось всё это вычищать. Квартиры дворниками были все проверены, нет ли где покойников, боялись при наступлении весны эпидемии, на что немец тоже рассчитывал, что хоть некоторые ленинградцы и остались в живых, то всё равно перемрут от эпидемии. Впрочем, усилиями в живых оставшихся расчистили город, и это конечно было не по носу врагу, он просчитался в этом. Ленинград, хоть много умерло, но не сдался гаду ползучему.
Весной 1942 года послали нас от садово-паркового хозяйства в подсобное хозяйство недалеко от Ленинграда в местечко Кузьмолово. Там в деревушке стояли пустые дома, нас расселили по несколько человек по этим домам. Я попала со своей младшей сестрой Шурочкой. Дали нам участки обрабатывать. Делали всё вручную, лошадей у нас не было, разделывали гряды и сеяли семена. Питались мы баландой, добавляли лебеды, а крапиву старались есть в сыром виде, так как у нас дёсны кровоточили, и зубы шатались, и сырая крапива для этого полезна. Так как я была слабая, норму не могла выполнять, меня оставляли дневалить, чтобы не заходили в наш дом чужие. Как-то ходила моя сестра с другими женщинами на болото и принесла оттуда клюквы. Сколько было у меня радости, когда я увидела клюкву, я набросилась на неё и не могла оторваться. Спасибо сестре, а потом она опять ходила, у неё почему-то ноги быстрее чем у меня были, оттого наверное, что она маленькая. Потом нас отправили в Ленинград после посадки семян. В Ленинграде случилось большое несчастье у старшей сестры, и когда мы приехали, то она и моя мама так были рады, что мы приехали с садоводства, и они поделились своим горем. У сестры из портфеля вытащили продовольственные карточки за весь месяц и деньги и документы по работе. Она работала комендантом (бухгалтером). И конечно в то голодное время это смерть. И вот наши карточки продовольственные пошли на всех членов семьи, пришлось делиться, а что делать, тем более уже травка выросла, и щавель появился.

 Потом стали нас распределять по желанию и по состоянию здоровья на торфоразработки, Ленинграду нужно топливо. Много и так поломали деревянных домов для производства, а производства остановить нельзя, так как выпускали оружие. Вот и я изъявила желание поехать на торфоразработки, нам обещали повышенную норму хлеба.

 Нас набралось от нашего садоводства человек 20 — 30. Приехали на место, нам показали, где мы можем устроиться, с нас документы и карточки не брали, пока дали испытательный срок нам. Там, которые были люди и работали уже, встретили нас недружелюбно, так как вид у нас был ужасный, все худущие, кожа да кости. Некоторые из местных там нам и сказали в глаза, что передохнете здесь, питание мол для такой работы очень плохое. У нас мол сало да картошка привезена из деревни, а у вас ничего нет, но мы на это не обратили внимание, мы ведь привыкли к голоду.

 Нас отвели в столовую, дали кусок хлеба, гороховый суп жидкий без жира (не говоря о мясе) и столовую ложку тоже жидкой каши гороховой. И так каждый день. Утром пошли на работу, нас по 2 — 3 человека прикрепили к сильным женщинам местным, забирались в ямы и лопатами резали пласты торфа. Нарежем несколько пластов, а потом поднимали наверх и складывали клетками, это чтоб они таким образом просыхали, а потом после просушки машины или подводы забирали и увозили в город.

 Работали конечно по сравнению с этими женщинами мы, ленинградцы, слабо, но надо было нажимать на лопату, чтоб глубже врезалось в торф, а у нас сил нет, и приходилось делать большие усилия , чтоб не отставать от женщин, они нас ругают, что мы такие дохлые, за нас надо им работать, так как надо норму выполнять и им приходится и нас тянуть, а хлеб дают одинаковые нормы, но что мы могли поделать, если у нас таких сил нет как у них, ведь они домой придут, сало поедят после столовской похлёбки, а у нас, ленинградцев, ничего нет.

 Конечно, когда в Ленинграде мы работали, то мы все одинаковые, и нас никто не упрекал в немощности, потому что мы все немощные были и делали по силе возможности, а тут совсем другое дело, что было делать, и я подумала — действительно, что мы здесь все передохнем от такого питания и от тяжёлой работы. Ведь пока идёшь до места работы километра 3, то уже так устанешь, а на работу и сил нет.

 Испытательный мы не выдержали срок, и стала уговаривать женщин уезжать обратно. Умирать, так дома. Некоторые поддержали меня, а некоторые струсили, ведь время военное, могут наказать, что уехали самовольно, но мне было всё равно, но здесь оставаться нельзя было, на нас никто не обращал внимание. По истечении 2 недель рано утром нас несколько человек ленинградцев собралось, и мы потихоньку ушли из этого места, пошли дорогой мимо станции, пошли лесом вдоль железной дороги и дошли до следующей станции , там подождали, когда подойдёт поезд. Когда поезд пришёл, народу никого не было, и мы спокойно сели в вагон, когда проехали несколько остановок, в вагоне появился военный патруль, проверяли документы. Когда и до нас дошла очередь проверки, то мы показали свои паспорта и свои ленинградские продовольственные карточки. Спросили откуда едем, мы сказали, что с торфоразработки, но там мы не остались работать и едем обратно в Ленинград. Они нам ничего не сказали и отошли, и мы тогда спокойно ехали. Когда приехали в Ленинград, договорились, когда идти всем вместе в райисполком. Так как на работе оттуда мы отправлены нас могут не принять. И до конца месяца в назначенный день мы явились в райисполком. Нас принял председатель Фрунзенского района. Мы всё рассказали, что работа нужная очень, но непосильная для нас истощённых женщин, кормят одной баландой гороховой и хлеб 500 грамм. Он нас выслушал внимательно и сказал, что правильно что приехали, так как он уверен был, что там кормят на усиленном питании, а оказывается всё наоборот, и он велел ехать обратно, а он приедет и всё выяснит на месте. Потом мы узнали, что создали комиссию для выяснения райисполкомом и выехали на торфоразработки и подтвердилось на самом деле , что кормили очень плохо. Кое-кого из мужчин послали на передовую за такое дело, говорят нас вспоминали оставшиеся ленинградцы на торфоразработке и благодарили, что не побоялись уехать и ещё вывести на чистую воду некоторых дельцов, окопавшихся в тылу. Мы конечно обратно само собой не поехали, так как мы были настолько истощены, что цынга разгуливала по нашему телу. Моя сестра вызвала врача на дом, она меня осмотрела и удивилась, что я в таком состоянии оказалась ещё на торфоразработке, и как мол меня могла комиссия пропустить на такое мероприятие, когда отправляли более здоровых. Впрочем, она дала мне освобождение от всех оборонных работ. Я месяц пролежала ещё дома, после хождения в райисполком мне выдали рабочую карточку от моей работы, то есть садово-паркого хозяйства. Потом пришлось с этой работы уйти и по рекомендации пойти на судостроительный завод. Я думала от этого завода устроиться в ПТУ.

 Я поехала на завод. Трамваи уже ходили, но я как вспомню, как я садилась в трамвай, когда трамвай остановился, я хотела на ступеньку встать, а мои ноги подломились, что делать, я встала на колени на ступеньку трамвая, схватилась на поручни и подтянулась, а кондуктор на меня смотрит и ждёт, когда я взберусь в трамвай. Наконец я вползла, она дала сигнал к отправке, и трамвай тронулся. Я с благодарностью на неё посмотрела. Приехала на площадь Труда, сходить с трамвая оказалось легче. Я пришла на завод и обратилась в отдел кадров и спросила, как мне поступить в ПТУ от завода. Она сказала, что нужно ехать на Садовую улицу, там есть такое здание и туда обратиться. Я как подумала, что нужно опять ехать на трамвае и опять взбираться в него, то и раздумала от этого предприятия и спросила, как мне поступить на работу в охрану. Она меня стала отговаривать, что мол я молодая девушка, должна идти в цех работать. А я говорю ей, как я буду в цеху работать, там ведь нужно всё время на ногах находиться, когда я перед вами стою еле-еле на ногах, ноги подшатываются. Тогда она мне подсказала к кому обратиться из охраны. Когда я вошла в помещение к самому коменданту, он был не один, около него находился молодой человек в шинели чёрной и сапогах, до блеска начищенных. Я поняла, что кто сидит за столом и по виду солидный, к тому нужно и обратиться. Я ему сказала, что хотела бы устроиться на работу в охрану. Он посмотрел на меня снисходительно и сказал, что я для такой работы слишком молода и что побоюсь стоять на холодном посту по 12 часов и стал мне всякие страсти говорить, что мол я не выдержу. Я говорю, что вы меня не запугаете, я мол не такие страсти видела, что я работала на оборонных работах, строили для военных и дзоты и блиндажи и от немцев бегали по 40 километров под Ленинградом. Он не поверил мне, но взял меня на испытательный срок. Я пошла в отдел кадров, сдала свои документы, и мне велели придти через 2 недели пока проверят документы.

 Через 2 недели я явилась на завод, мне выдали пропуск, провели на завод, показали помещение, где располагается охрана, они там и живут. Мне дневальная показала комнату, где я должна обосноваться и пустую кровать. Комната была 20 квадратных метров, в ней было установлено 8 кроватей. Никого не было, видимо были на посту. Я пошла к кладовщику, мне выдали спецодежду, бельё нижнее, то есть мужскую рубашку, кальсоны и для постели бельё. А в отделе кадров выдали мне карточки. Мне сказали, что могу прикрепиться в столовую, заместо карточек мне в столовой выдадут талоны на завтрак, обед, ужин, что я и сделала. Меня покормили, и я была очень довольна, что я устроилась сюда. Самое главное, что не надо было ездить домой каждый день. Как подумаю забираться в трамвай, так страшно. Так я стала жить и работать на военном заводе. Меня мой начальник жалел, что я такая худенькая слабенькая пришла на завод, а мне было в то время 1942 году 18 лет как пришла на завод. Испытание конечно я выдержала, даже на разводе в строю меня хвалили за смелость. Потом меня выбрали в редколлегию, узнав, что я рисую, выпускала газеты стенные интересные с карикатурой, некоторые на меня обижались, а некоторые смеялись, читая газету.

 И вот настал такой день, когда меня поставили на пост на Неву рядом с крейсером «Максим Горький», где я и познакомилась со своим мужем, от которого я родила трёх сыновей и дочь. Он тоже в то время стоял на посту рядом со мной. Интересно, их пост был у корабля у овощехранилища, где он и стоял, а у меня пост у овощехранилища ихнего. Он внизу расхаживал, а я должна в будке наверху быть и смотреть на Неву, чтоб к берегу никто не подходил, и за забором от проходной, чтоб не перепрыгивали через него. Но так как было очень холодно наверху, мы, охрана, находились внизу около будки и смотрели за своим объектом с оружием в руках. Впрочем, мы были как военные, нас и обучали как военных стрельбе из винтовок и пистолета.

 Наше дело смотреть за объектом, с посторонними не разговаривать и кроме командира к своему посту не подпускать никого. У часового от крейсера тоже были такие же обязанности. А мы все таки познакомились, несмотря на строгие указания инструкции. Ведь пост был на одном объекте, часовой ходит туда сюда, и я хожу туда сюда, он смотрит, чтоб к хранилищу чужой не подходил, а я смотрю, чтоб с Невы никто не подплывал и к берегу не пристал заводскому.

 Он ходит, и я хожу по одному объекту, он слово мне, и я слово ему, а уже вечером уже смело можно и постоять и поговорить спокойно друг с другом, а за разговором и время быстро проходит, не нудно. Он узнал вкратцах про меня, а я про него, и чего-то он мне сразу в душу вкрался, и я подумала это судьба. Такое бывает раз в жизни, хоть впоследствии и встречаешься с другими. Но потом я старалась о нём не думать, время военное тяжёлое, не до любви. Какая может быть любовь, когда сама на ногах еле держишься. Нет надо стараться не думать ни о ком, зная сколько людей наших страдают на фронте, а и мои самые близкие голодные ещё ходят. Но наперекор судьбе он стал интересоваться мной, расспрашивая у других охранниц. Мне передавали, но я не реагировала ни на что, ведь я с виду была видная, меня выдавали мои красные щёки. Я на морозе такая была всегда краснощёкая, что никто не подумает, что я была дистрофик. Ведь меня и в охрану взяли, не зная, что я дистрофик. Меня спасло то, что я краснощёкая, а если бы я разделась догола, то навряд ли меня взяли бы в охрану, ведь у меня были кости да кожа. Я одевалась потолще, два пальто на себя одевала. И старалась выглядеть как можно бодрей, воинственней, и у меня выходило, а у самой в желудке вечно ныло от голода.

 Один раз приходит ко мне соседка по кровати и говорит — иди, там тебя зовёт твой морячок, в душе у меня встрепенулося от радости , но я сказала, что не пойду, ни к чему всё это, но она уговорила меня, сказав, что он что-то хочет важное мне сказать, ну что ж, я сдалась на её слова и пошла. Пошла на тот пост, где и познакомились. Он дежурил, но пока от своих обязанностей был свободен, так как приехали моряки с капустой и загружали в хранилище, и мы с ним в это время стояли в стороне и разговаривали, на нас никто не обращал внимание. Ну что он хотел мне сказать, конечно ничего, просто хотелось ему меня видеть. Он пригласил меня на вечер моряков тут же на заводе над нашей столовой. Я дала согласие. Вечер прошёл хорошо, был свой оркестр духовой, танцы. Было много народу, в основном моряков. Я танцевать не умела, когда было учится, да и где. Так мы с ним походили по залу, потом вышли на территорию завода, из завода их не выпускали. Они могли гулять только внутри завода. Завод очень большой, гуляй где хочешь. Хоть вдоль берега Невы или Мойки. Много было парочек, разгуливающих по заводу. Время было вечернее, рабочие отдыхали. В то военное время некоторые рабочие тоже жили на казарменном положении, то есть домой они уходили очень редко. В основном семьи были эвакуированы, а если оставались жёны с мужьями, то детей одних отправляли с детским садом.

 Так мы с ним стали встречаться. Отпускали его в увольнение в город, тогда мы с ним ходили в кино, ходили по городу, но ездить по трамваям я с ним не ездила. Я стеснялась его, я ещё в ногах была очень слабая. Конечно он сам догадывался, так как сам переживал блокаду, тоже голодали они моряки и пухли от голода. Конечно, по сравнению с сухопутными их лучше кормили. Я видела, когда отца хоронили, как военные шли строем и некоторые падали на ходу, а их дворники подбирали как и гражданских и увозили в морг. Когда блокаду прорвали, населению прибавили хлеба на карточки и соответственно военных стали лучше кормить, а моряков поставили на особое положение , в особенности тех, которые уходили в бой.
Почему их крейсер оказался на нашем заводе, крейсеру бомбой оторвало корму , и он был расколот на две половины, и буксир подтянул к заводу и поставил в док на ремонт, а когда отремонтировали рабочие этот крейсер «Максим Горький», то он стоял всё равно при заводе и стрелял по врагу.

 Когда этот крейсер стрелял, так весь завод дрожал, от сотрясения стёкла даже вылетали, но и заводу доставалось от артобстрела, от врага стреляли шрапнелью, не дай бог, если кто был не в укрытии, то не сносить головы. Страшное зрелище было.

 С вечера как затемнеет, то ни одного огонька не увидишь, кромешная тьма, зорко следили за затемнением, так как были лазутчики, которые пускали ракетки, давали знать немцам куда бомбить, то есть по военным объектам (таких гадов расстреливали на месте).

 И когда немецкие самолёты прорвутся сквозь шквального обстрела, то начинают бомбить город Ленина. Ох! И досталось бедному городу, мало от голода и холода терпели, а ещё и от бомбёжки, людей вытаскивали из обвалов мёртвых, оглушённых, искалеченных, слёз стон не слышно было, люди в то время уже не плакали, нечем плакать, одно только горе видели на лицах, и ни одной улыбки. И опять… вдохновляло музыка по радио. Мы ходили в кино, несмотря ни на какие обстрелы и бомбёжки, кинотеатры работали, воодушевляли людей, но как приходилось смотреть, как начнётся сеанс, так вдруг объявление о воздушной тревоге, и загудела сирена !!! Все бегут в бомбоубежище, потом объявляют отбой воздушной тревоги, все выходят из укрытия и опять идут в зал, и так бывает несколько раз. Так что всякая связь теряется в кино, и не помнишь, где начало, а где конец. Интересное зрелище, не правда ли ? А что сделаешь, война. Холодно, голодно, а всё равно тянешься к жизни. Конечно, когда 18 января 1943 года прорвали блокаду наши бойцы, мы вздохнули с облегчением. Сколько было радости. Вот тогда-то у ленинградцев появилась на лицах улыбка и озарение, обнимали, целовали друг друга, кричали от радости. Это нужно было только видеть как люди настрадались. И все воспрянули духом. А когда от Ленинграда отогнали фрицев, Ленинград вздохнул глубоко, так как уже такой бомбёжки не было, уже на улицу не боялись выходить в вечернее время, а в дневное тем более, и стреляли всё меньше и меньше. С окон стали снимать одеяла, покрывала, уже не надо было затемняться. Но это не имело значения, свету ещё не было, светились при лучинах. Так что зато и ложились спать рано, хватало энергии только-только на заводы, где выпускали танки и мины, снаряды, да хлебозавод хлеб пёк.

 Что было горючее, всё сжигалось в домашних условиях, жгли деревянные кровати, книги, даже ценные портреты, стулья, полы даже взламывали, жгли, а что было делать, надо было как-то воду вскипятить или баланду сварить, ведь даже варили клейстер и хлебали жидкость. У кого были собаки или кошки, давно уже съедены были, и это считалось деликатэсом. Были и такие, ходили на помойку, дохлых крыс собирали. Потом сдирали с них шкурки, потрошили и варили. От голода люди безумели. И я, пережившая голод, думаю, что самое страшное для человека это голод. Я насмотрелась на несчастных, хоть и я сама в том же положении была. Но я помню, что я свой голод заглушала таблетками — пурген- и я как-то легко переносила голод. Помню было, моя сестричка выкупила на всех нас хлеба и разделила поровну. Я свой махонький кусок хлебушка положила в свой ящик стола, а потом, погодя, наша мама вскипятила самовар, мы сели все за стол, и каждый вытащил свою краюху хлеба и стали надкусывать как конфетку и пить кипяток . Я тоже вытащила свою краюху и смотрю, а она надгрызана, мышка видать маленькая была, уж больно мало надгрызла. У меня появилось брезгливое чувство есть такой хлеб, и выбрасывать жалко, ведь у меня больше ничего нет, а день впереди, есть нечего, что делать ? Я взяла острый ножичек и обчистила то место, где мышка грызла, крошки выбросила, то место посыпала солью и посыпала красным перцем и с закрытыми глазами стала тоже пить кипяток вприкуску с хлебцем. Пили мы много, на 50 грамм хлеба выпивали по 2 полных кружки кипятку. Наполнишь желудок водой и столько силы в тебе окажется много, а потом когда отойдёт жидкость, в теле появляется дрожь, слабость.

 Когда я устроилась на завод, мне там было конечно легче. Жалея меня, мой командир через коменданта давал талоны дополнительные. Это значит я могла выкупать соевые лепёшки, соевое молоко, это тоже что-то значило. Иногда ходили на матросскую кухню пилили дрова, там нет-нет тоже подбрасывали чашку каши пшёной или ячневой, но я туда редко ходила, неудобно было побираться. К нам на завод стали подвозить капусты. Мы её тоже охраняли, когда моё дежурство было, то за свою смену кочешок съем. Потом на морковь ходили охранять, мне девчонки говорили, бери с собой нож. Помню эту морковь привезли на фабрику кондитерскую, и мы ходили охранять заводскую морковь, на чердаке лежала морковь. Я пришла не одна, со мной была напарница, она с одной стороны, а я с другой стороны охраняли. Темнотища, ничего не видно, только слышу шуршание, а это крысы по моркови бегали. Под утро, когда стало светлей, я увидела гору моркови, и это всё перед моими глазами, даже не верилось, что я могу любую взять морковку съесть и ещё и ещё, но я съела только одну, настолько мой желудок привык к мизерной пище. И удивительно, я ощутила какую-то целебную силу в этой моркови. После окончания смены я взяла с собой ещё пару морковин и ещё съела. И я почувствовала, что во мне что-то происходит, какая-то сила появляется во мне и какой-то прилив, ведь от истощения мы, девушки и женщины, не носили на себе ни капли крови, что положено природой каждый месяц.

 Потом меня опять и опять посылали на овощехранилище. Я стала больше насыщать овощами свой организм, и я почувствовала, что у меня самочувствие стало лучше, ноги ходить стали быстрее, и вообще я стала оживать. Немного и домой приносила, но это очень редко было, так как нас из завода не выпускали. А если выпускали, то очень редко.

 Со своим морячком я свободно встречалась на заводе, их с корабля отпускали на территорию завода, они тоже работали и на этом заводе и на другой завод посылали, без дела не были. Конечно, когда стали фрицев бить, они были все на своих местах, это при снятии блокады.

 У нас в охране, да и на заводе, как осень, люди валились вповалку. Лазарет был при заводе, мы и так жили на заводе, а рабочие, которые заболевают, их кладут в лазарет при заводе, до чего же ослабли люди, витаминов нет, питания не хватает и как осень или весна, тем более люди падают от слабости. И у меня, как наступает осень, я чувствую дрожь во всём теле, поднимается температура, и я в таком состоянии нахожусь недели две, а потом ничего, всё проходит. Раз на завод привезли хвойный напиток в бочках и продавали как квас хлебный по 6 копеек за кружку. Так очередь выстроилась громадная за этим напитком.

 Я лично не могла им напиться, пила до изнеможения. Каждый день, как прихожу в столовую заводскую, так после завтрака сразу занимаю очередь, и когда подходит очередь, заказываю 2-3 кружки напитка и с удовольствием пью. Я думала, что никогда не напьюсь, до чего он показался в то время мне вкусным. Как блокаду полностью прорвали, то на радость ленинградцам ещё прибавили хлеба, хлеб уже пекли лучше, настоящий почти, уже меньше подмешивали всякой всячины и уже ощущали сытость. Ещё зиму военную перезимовали 1942-1943 годы.

 Зима была как в 41-42 годы тоже холодная. Стояла я на Неве и Мойке на посту, часто у бензохранилища, ночью темно хоть глаз коли, только прислушиваешься к шороху. Наши разводные когда ходят проверять посты, то их видно издалека, они ходили с фонариками, когда поближе подойдут, то окликаешь их стой, кто идёт! Они говорят пароль. Подменяли ночью через каждые четыре часа, стояли мы по 12 часов на посту с подменкой, ходили в караулку, погреемся 1 час и обратно на свой пост. После смены своей мы чистили своё оружие и ставили на места, мылись, а потом в столовую, позавтракаем и идём отдыхать. У кого закрытые посты не на улице, так те отсыпаются на посту. А что? Закроются изнутри и во сне услышишь кто идёт, а кто стоял на улице, тем тяжело, холодище, ночью темно, но мы не боялись стоять, так как территория закрыта, кругом вода, а с суши так ворота под усиленной охраной. Так что чужой навряд ли мог проникнуть, только и смотрели, чтоб с Невы да с Мойки по льду или по воде никто не подходил к берегу. На Неве стоять было веселее. Там посты были моряков, ходили все вместе по пирсу. Они смотрели за подводными лодками или катерами, каждый смотрел своё, ну конечно разговоры, шуточки были, время уже было к тому, что настроение было у всех приподнятое. Уже надежда была к лучшему.

 Меня спасали от сильных морозов отцовские валенки, большущие, но зато тёплые. Надо мной смеялись, а я не обращала внимания, ходила как на лыжах, и конечно же мне завидовали моим валенкам, ещё бы, стою на посту на сильном морозе и не мёрзну, тулупы или армяки до земли, рукавицы тёплые, всё как нужно, а самое главное ноги в тепле, почему я и зиму легко переносила, стоя на посту. Помню, когда прорвали блокаду, я в это время стояла на посту угол Невы и Мойки, высокая будка была, всё видно издалека. И вдруг слышу, залп оглушенный, и смотрю и диву даюсь что такое ? Такая красотища, а это с корабля салют дали, я не выдержала и из своей винтовки тоже выстрелила на радостях, так комендант прибежал, стал спрашивать в чём дело, зачем стреляла, а я и говорю, что тоже дала салют на радостях. Он правда мне ничего не сказал и приказал больше так не делать, а утром, придя с вахты еле очистила свою винтовку, сам командир проверял. Девчонки только посмеялись надо мной. Видно, что ты бдительно стояла на посту, что не пропустила такой момент.

 А один раз мне попало от коменданта, он у нас очень строгий был, никогда не видели у него улыбки. Ну как же и правильно отругал он меня, а было дело так. Стою я опять на Неве, хожу по пирсу со своей винтовкой за плечами и вижу, что к пирсу подходит буксир с баржой, я стала кричать, кто на барже стоит, отойди от берега, нельзя подходить, а он меня не слушает и всё равно пристал к берегу, он не имел право это делать, а я должна была стрелять вверх сначала, а потом по барже, а я только кричала, ну конечно они причалили. А в это время обход нашего командира был, он сразу позвонил коменданту, комендант прибежал и дал мне разгон и тем дал разгон. Он отчалил от пирса, пристал к другому берегу. Потом, когда они получили разрешение причалиться к нашему заводу, то мне доложили, что пусть они подходят, а чтоб следующий раз без разрешения никого не подпускала к берегу, стреляй всех, и на разводе всех предупредили о случившемся, чтоб не было такого повторения. Но больше такого конечно не случалось, в основном к заводу всё время причаливали то катера, то лодки подводные, часто они приходили с боя израненные, искалеченные, но приходили и невредимыми, всяко было, война. Да ! Година была тяжёлая и всё равно жизнь и смерть ходили рядышком рука об руку, на то и жизнь, и случилось такое, это только надо задуматься в мирное время и в сытости, что несмотря ни на что люди не успеют ожить, а уже тянутся друг к другу и хотят любви, близости, тепло человеческой души. Мне мой морячок предложил со мной сойтись, но как так без записи. Я конечно запротестовала да ещё и подумала, родится ребёнок, он меня бросит и будет считаться нагуленный ребёнок, моряки такой мол народ, нынче здесь, а завтра там, ищи ветра по полю. Нет я сказала своему дружечку — морячку, если ты так хочешь сойтись со мной, и я тебе по душе, то давай сойдёмся по закону как полагается. Он мне и говорит, что мол сейчас война, да и неудобно идти к начальству за этой просьбой, чтоб отпустили на берег в ЗАГС, да и моряки будут надо мной смеяться. Так ! Сказала я, ты стыдишься начальство моряков, а меня не стыдишься наводить на такое. И мы с ним разругались. Он видит, такое дело, и боится меня потерять, предложил другое, что будет ходить к одной девушке и ко мне приходить и дружить как друзья. Мне на такое предложение было смешно и сказала ему, чтоб он себе голову не морочил, а забыл ко мне ходить, и ушла я к себе. И я не стала больше о нём думать, чего-то мне стало не по себе от таких слов и противно. Думаю, выброшу его из головы, хоть он мне и нравился. Но проходит месяц и является мой морячок , такой радостный, и говорит, что переговорил с начальством со своим, и он дал разрешение на 2 дня ему для регистрации брака. Я ему сказала, что должна поставить в известность своих родных, маму.

 Прихожу домой, до этого маме своей я не говорила про морячка, думаю зачем, может и дружить не будем. Так, прихожу и говорю маме, что видела сон (это на самом деле), как будто прибежала к нам домой большая чёрная собака и кидается мне на плечи и давай меня моё лицо лизать, так я и проснулась с собакой, а мне мама и говорит, что у тебя будет друг, с которым ты не расстанешься. Потом я ей объявила о предложении мне моего морячка, который должен к нам явиться и со всеми познакомиться с родными. И мы должны пойти в ЗАГС регистрироваться. И вот наступил такой день, день весны моего месяца, когда я родилась. Это было рождения моего в марте и регистрация наша тоже в марте месяце. Итак, 28 марта 1943 года мы пошли в ЗАГС. Там сидела молодая женщина, которая стала нас регистрировать, она даже головы не подняла и не поздравила нас с законным браком, спросила меня, остаюсь ли я на своей фамилии. Я сказала, что нет, а перехожу на его фамилию. Она дала нам свидетельство о браке и на этом дело конец и на это спасибо. Домой пришли, мама принесла со столовой соевые лепёшки, а муж принёс с корабля лапши, банку консервов и буханку хлеба и немного конфет. Это всё ему дали сухим пайком, со своей стороны я поставила бутылку водки, это нам на карточки давали, а давали или 2 бутылки портвейна или 1 бутылка белого, и конечно всё шло на обмен, а сейчас эта бутылка пошла на мою свадьбу. Была мама и сёстры мои, они поздравили нас с законным браком и спать уложили в маленькой тёмной комнате, которую впоследствии отняла наш управхоз по дому, они в ту пору имели большую власть. На заводе нас тоже поздравили с законным браком, посмеялись над нами, что мол могли и так жить, на что я ничего не ответила. Моего мужа стали чаще отпускать на берег, он как то случайно купил талоны у женщины и купил мне бурку в магазине. Мне было приятно его забота обо мне в такое время. А время такое, что из белья купить что-нибудь трудно было, да я как то и не думала об этом. Жила на заводе на казарменном положении, ходила почти все в казённой одежде я. Летом мы все находились на заводе и время проводили на заводе и даже купались на Неве на территории завода , у нас от охраны своя баня была отличная. И около неё, этой бани, пристань примыкала к самой бане, и там были только свои, своя охрана. Мы там и стирались и сушились и купались. Часто баржа сюда приходила с дровами. Так мы её разгружали и тут же пилили и кололи и укладывали в штабеля.

 Часто нас посылали помогать заводу, а именно, после ремонта судна нужно было красить его, что мы с успехом и делали, за кирпичом на барже ходили на другой завод, цеха ремонтировали после обстрела. Дел было много, не только охрана завода. Ведь людей было мало, почти все мужчины на фронте были, а которые в тылу им бедным доставалось здорово, работали за троих, а что делать, война. Стали и из охраны забирать мужчин на фронт, некоторые даже стали переходить в цеха работать из охраны, мне предлагали перейти, но я ждала когда немца отгонят от Ленинграда, то моя фабрика тоже будет работать, и я вернусь к ней, а ведь в то время её эвакуировали, и все машины были разобраны. Люди, которые часть уехали в Ивановскую область, а часть осталась, которые поумирали или работают ближе к своему жилищу и поменяли специальности. Многие не работали по своей специальности, а всё из-за рабочей карточки и интеллигенция из служащих стали рабочими, а что делать, война, нужны были руки, а головы меньше, таково время, приходилось всем жертвовать, не только головой, а и здоровьем, работали до изнеможения. Все мысли были о фронте, как там наши бойцы, выдерживают ли испытания, что конечно выдерживают, несмотря на сокрушительные удары немца, наши бойцы всё ж духом сильнее, а это на войне самое главное быть одержимым и знаешь, что борешься за родную землю, за свою матушку родимую, и не дать гаду ползать по нашей земле. Мы в своё военное время молили бога, чтоб скорей кончилась война, ведь столько страдания она приносила людям.

 В 1944 году полностью сняли блокаду Ленинграда. Топливо уже подвозили к Ленинграду. Завод наш ожил. Стали веселей смотреть, но так как наши бойцы пошли полным ходом в атаку, то и рабочие не отставали, им прибавили хлеба, улучшили питание, появилось больше силы, и больше делалось снарядов на фронт, машины не успевали вывозить с завода, насколько настроение поднялось у людей, а ведь в основном почти женщины впоследствии выпускали оружие, мужчин очень мало было, их почти всех забрали на фронт, ведь немцев погнали с нашей земли полным ходом. Спасибо «КАТЮШЕ», она здорово помогла фронту Ух! И погнала она фрица под зад ногой с нашей многострадальной земли. Бедная, славная, святая Русь, доколе ты будешь терпеть. И с «Максима Горького» крейсера тоже стали расформировывать моряков. Боялись страшно немцы моряков, их так и называли чёрными дьяволами. Мой муж попал в Кронштадт, с моря били немцев, ну конечно и с суши и с воздуха, это я просто пишу со своей стороны. Несмотря ни на что он, мой морячок, умудрялся с Кронштадта по льду приходить ко мне домой. Я в этом году чаще была дома, в основном я находилась в свободное время у мамы на новом месте жительства, ей дали от военкомата 2 комнаты как матери военнослужащего, то есть моего брата, который воевал на фронте.

 Я беспокоилась за мужа, время военное, а он как мальчишечка бегал с корабля по льду до Ленинграда, смелый был, ничего не боялся. Потом весной меня и несколько человек из охраны отправили в подсобное хозяйство, которое для нашего завода выделили на станции Борницы. Там люди уже жили. Мы когда приехали пропалывали огороды от сорняков. Нас устроили приехавших в одном доме, отвели нам кровати, каждый знал своё место, вставали в 6 часов утра, а работали до 12 часов дня и с 4 до 10 часов вечера. Которые постоянно тут живут, они шли к своим огородам, пропалывали и свои огороды. А мы отдыхали, ходили по лесу, щавель собирали, крапиву, дома варили с крупой. Хлеба давали по 500 грамм, хлеб пекли хороший без всякой подмешки. Конечно голодно было, но мы терпели, худшее позади. После огородов нас перебросили на сенокос, мне очень нравилось на сенокосе, мы и силосовали и сушили. Погода стояла хорошая, я так загорела и окрепла, так когда приехала в Ленинград, так меня не узнали и на заводе нам даже позавидовали, и мы и заработали хорошо. С Кронштадта летом мой муж уже не мог прибежать по воде, ждал когда отпустят, жили уже на расстоянии друг от друга, звонил в караулку, но плохо было слышно, связь была плохо налажена. Так до 1945 года, а в 1945 он попал на экипаж, откуда расформировывают кого куда. В 1945 году началась война с Японией. Стали перебазировать краснофлотцев на Дальний восток. Стали подтягивать силы к Дальневосточному краю. Мужа предупредили, что известия от родных и близких получать не будут, но и сами вестей посылать не будут в течение двух лет. Он меня проинформировал, так что надо было запасаться терпением в ожидании.

 Ничего не поделаешь. Так я его проводила с Московского вокзала, там был эшелон моряков, очень было тяжело расставаться, тем более на такой срок и обидно, что война с немцами закончилась, а тут опять война.
И больше в течение 2 лет я известия не получала от него — тягостное ожидание.

 К нам на завод пришло распоряжение выделить 5 человек из охраны в командировку на судостроительный завод в город Кенигсберг. Стали перечислять кого послать и выделили помощника командира, пожилого мужчину лет 45 и четырёх девушек, которая одна из них запротестовала и плакала день и ночь, так как не хотелось ей ехать в командировку. Она была одинокая, никого из родных нет, близких нет и всё равно ей так не хотелось уезжать. Мне было её очень жаль, я пошла к коменданту и сказала, что пошлите меня заместо её. Но он наотрез отказался, сказав, что я здесь тоже нужна и чтоб не выдумывала, и шла на своё место, но я тоже была настырная, он видя, что я не отступаю, сказал, а кто будет газеты выпускать заместо тебя. Я объявила ему, что уже нашла заместо себя замену, которая будет и газету выпускать и всё будет делать, что прикажете. Тогда он сказал, ладно, так уж и быть, будь по-твоему, но ты молодец, что он имел в виду, он не сказал.
И так нам дали подъёмные, выписали пропуска заграничные. Когда я пришла домой и объявила маме, что я уезжаю, она была в ужасе, узнав куда я еду. На меня тоже это подействовало, и у меня было минутное раскаяние о том, что я еду в неизвестный чужой край. Но я себя преодолела и сказала сама себе, раз решилась, то бесповоротно никаких но…

 Мама меня благословила и дала своё напутствие на дорогу. Ехали мы в комфортабельном вагоне, только у нашего помощника командира в вагоне стащили плащ. Ох, как он жалел этот плащ. Конечно, время было такое, что не купишь свободно. Мы приехали сначала в Ригу, город как город, люди какие-то странные, нелюдимые, возможно война сказалась. Мы переночевали на вокзале без приключений. Потом сели на другой поезд и поехали дальше. Когда приехали в Кенигсберг, нас комендатура проверила и наше содержимое с чем мы ехали.

 Приехали мы, а нас никто, конечно, не встречает, что делать. И вот я вдвоём с девчонкой, а эти 3 человека остались на вокзале ждать, когда за ними приедут с завода, пошли мы искать этот судостроительный завод. Вышли прямо с вокзала в город, мирных людей мы не видели, только военные. Город сам по себе красивый, много зелени, но дома стояли скелетами, они не жилые, внутренности все выжжено-выбито. Да! Подумала я, досталось тебе, дружочек, а кто виноват, война.

 Ну, посмотрели мы с попутчицей своей в какую сторону идти, мимо проходил военный, мы спросили его как нам найти завод. Он посмотрел на нас удивлённо. Сказал, да вы девушки совершенно в обратную от вокзала сторону идёте, далеко этот ваш завод. Потом он объяснил как идти, и всё же мы нашли. Пришли, конечно, не скоро, много времени прошло, это целый день проходили. Ну ладно, пришли мы на завод, начальник был на месте. Он удивился, что мы пришли пешком одни, спросил где остальные. Остальным конечно легче было, чем нам, их прямо на машине подвезли к гостинице.

 Гостиница находилась около завода. Несколько домов одноэтажных, в них отдельные квартиры из трёх комнат, в одну из них и вселились мы, ничего, мебель вся была, которая нужна для приезжих. Нам внизу нагрели воды. Мы вымылись с дороги, постелили постели и завалились спать. А наутро пошли на завод, познакомились с остальными, а остальные это были наш ленинградский начальник, который приехал сюда первый и организовывал дело. По первости организовал около себя людей из репатриированных, которые были сосланы немцами с Украины и с других мест России. Они уже были расставлены им, и каждый знал свои обязанности.

 Встретили они нас снисходительно, и что-то такое непонятное было в них, как бы отчуждённые что ли. Но начальник так был рад, когда мы приехали, он нас встретил как родных, ну и конечно понятно, ведь приехали ленинградцы как он сам. Всё спрашивал про Ленинград, как он там, а мы всё ему рассказывали и рассказывали, видя как ему всё интересно знать. Видно истосковался человек по родине.

  Потом нам выдали карточки продовольственные, мы сходили в магазин, который тоже был поблизости, отоварились. Сходили на склад за углем, всё это принесли на кухню, назначили дежурного по кухне.
Потом нас собрали на разводе, объяснили нам, что будем нести вахту такую же, как и у себя в Ленинграде. Завод стоял на Балтике. Кругом вода, также и катера стояли и подводные лодки и суда, и также стояла вахта у своего причала, ну всё также как в Ленинграде, другой раз я Балтику называла Невой, надо мной смеялись и поправляли меня, но я не обижалась. Один раз случай получился с нами девчонками, мне потом было стыдно вспомнить.Решили взять лодку и покататься около завода. Лодкак как лодка, обыкновенная, с вёслами. Я села за весла, благо умела грести, а другая села за руль, а третья сидела и обозревала и под нос себе напевала, было тихо, ясно, солнце светило и ничего дурного не предвещало. Отошли от берега порядочно и не заметили как оказались между судном, где были моряки, и длинной-предлинной пристанью, подводных лодок мы не видели, повидимому были с другой стороны пристани, а на пристани стояла будка с постовым. Так вот, с судна-то нас и заметили постовые, и один из них стал нас закидывать поленьями, а другие освистывать. Мы испугались, что поленья могут попасть в нас и поранить, и мы быстренько стали отплывать подальше от судна и стали причаливать к пристани, вышли, верёвку от лодки набросили на гвоздь и пошли. Как пошли под общий обзор моряков с судна и из подводной лодки повылезали все, на нас смотрели как на диковинку и с удивлением, откуда мы взялись девчонки перед их очами в таком месте. Когда мы дошли до будки, нас остановил мичман, спросил, что мы здесь делаем. Мы объяснили откуда мы, и что мы заводские, работаем здесь и что решили покататься, но он всё же позвонил в проходную завода, сверился с нашими фамилиями и отпустил тогда. А потом над нами все смеялись. Да, не думала я, что мы окажемся посмешищами. Ну ладно, пережили, не то было.

 А было, что узнав, что приехали девчонки с Ленинграда, а с Ленинграда стали приезжать из других заводов, и стало веселей в микрорайоне, ну и повалили моряки к нам, стали знакомиться, приглашать к себе в клуб на танцы, гулять, и наши девчонки повеселели, столько разговоров пошло. Раз пришли приглашать на вечер, наши девчонки растерялись, что делать, что одевать, ни хороших туфелек не было, ни выходных платьев, ну совершенно не в чем идти, а идти так хочется, и давай спрашивать у кого что есть. Вспомнили, может быть девчонки из репатриированных выручат. Побежали к ним, стали просить только на один вечер дать выходного платья, выручили, согласились. И пошли наши девчонки приодетые на вечер с морячками. Я конечно не пошла, так как я дежурная была по квартире и нельзя оставлять, да мне кажется я вообще не пошла бы. У меня такая натура, что не люблю клянчить и чужого не люблю одевать. Я считаю, что есть то и есть. Время было хоть и послевоенное, но с одеждой было неважно, что было, то оборвалось, всё таки 5 лет войны, и не покупалась обновка, донашивали, что есть. В Кенигсберге надо было осмотреться. У нас были привезены с собой водки, которые нам дали по карточкам. У нас правда выпрашивали ребята, но мы решили делать обмен на тряпки. Себе я сшила у местного парня (репариированного) бурки, потом стёганую фуфайку, в то время модную. Нам от завода выписали зимние пальто, кто договор заключил, что останется постоянно, отпускали с хорошими воротниками из натурального меха. А кто не заключил договора, то с простым воротником. В том числе и я получила пальто дешёвенькое, но я не польстилась на хорошее, просто не захотела оставаться насовсем в этом чужом городе. Тем более у меня все родные в Ленинграде. С мужем я связь ещё не имела, так что и советоваться не с кем было. Советовалась сама с собой.

 Ко мне стал клеиться моряк, но я его быстро отшила, потом помню пришли к нам целая компания моряков, захотелось им побывать среди женского общества, балагурили, вспоминали довоенное время. Смеялись, ребята весёлые хорошие были, больно один всем понравился, очень симпатичный парень, но он ни на кого не обращал внимание, а всё время смотрел на меня. Меня это польстило. Я тоже на него поглядывала, мне интересно было на него смотреть, на его лицо, притом красивое, да ещё и привлекательное. Мне стало интересно, что я такая не особокрасавица, а он на меня свои взоры кидает, думаю, что будет дальше. А он оказался очень скромным, застенчивым и всё молчит. Потом, когда все стали расходиться, он попросил разрешения посещать нас. Ну нам что, приходи, сиди, смотри, молчи, может чего выходишь. А он ничего не выходил, девчонки мне поначалу завидовали, что это он к тебе ходит, всё глаз не сводит, что мы с ним не прочь время провести с таким красивым парнем. Но потом он когда узнал, что у меня есть муж, и что тоже моряк, только очень и очень далеко, он расстроился, говорит, что ты его здесь ждёшь, а он наверное погуливает. Мне было неприятно это слышать, и сказала, что значит ты тоже от жены погуливал бы, если бы был женат, он сказал, что нет. Но всё равно он попервости приходил к нам и всё равно ни на кого не обращал внимания. Как придёт, так ко мне подсаживается и сидит. Потом как-то пришёл его дружок один без него, стал меня расспрашивать, кто я да откуда, кто мои родители. Ну я ему всё рассказываю про себя по-дружески, про своих родных всё рассказала, как чудом спаслись от смерти, он всё удивлялся моего рассказу, удивился, что мы сами отца захоронили. Говорит, вот это женщины, героини. Потом стал просить рассказать про мужа, но что я могла рассказать про него, его родных не видела, они под немцами были, а он сам как и я на заводе были. Завод нас и сблизил, ну что можно сказать, понравился мне, я почувствала, что это моя судьба, с которой надо было сойтись.
Да! Жаль, больно ты понравилась другу моему. Я говорю, что он тоже понравился, но я замужем. Девчонки меня ругали такого парня упускаешь. Может за два года твой женится на китайке, а ты упускаешь его. Я говорю, может быть, может, но я не должна идти против самое себя, иначе я не стану уважать себя. Ну и дура ты. Может быть.

  Так приходили ребята к нам, а он уже не приходил, один раз встретила его, когда была на складе, моё было дежурство. Он помог мне нести ведро с углем, шли молча, донёс до гостиницы, постояли, я не знала о чём с ним говорить, и он молчал. Так и расстались. Часто я его вспоминала. Надо же, есть же ещё такие ребята застенчивые и симпатичные.
На посту я уже не стояла, меня вызвал начальник, спросил моё образование, узнал, что небольшое, но всё равно предложил мне работать в отделе, помогать сотруднице. Я дала согласие, мне выдали карточку продовольственную повышенной категории, и опять девчонки страшно мне позавидовали, говоря, что все на тебя обращают внимание, даже здесь и то тебя выделили из всех. Я говорю, что наверное моя простота и открытое лицо, впрочем говорю, сама не знаю. Я сидела в конторе, чертила, бумаги писала, разговаривала с приходившими в контору немцами. Я их немного понимала, мы в школе изучали немецкий язык, пригодилось, ну кое-что и выбирала из их бессвязных слов. Немцы были из простого люда, ведь среди немцев тоже всякие люди были, и злые, и добрые. Я помню к нам в гостиницу приходилв фрау, за тарелку супа она нам грела баню, а что было делать, жить то надо как-то было, она ведь честно зарабатывала, немка.

 Стали приезжать уже более грамотные люди, бухгалтера, счётные работники, контора ожила, всё больше из Москвы приехали, по вервости на меня смотрели как на репатриированную, потом узнали, что я из Ленинграда, уже по другому стали относиться, веселей.

 Нас иректор на заводе вызвал к себе, стал уговаривать, чтоб остались работать насовсем. Так как здесь очень нужны люди, но я наотрез отказалась. Многие конечно остались, им дали хорошее жильё, они обзавелись посудой, от нас взяли, которую мы в своё время ходили и собирали, а потом отдали оставшимся девчонкам. Их в Ленинграде ничего не держало, они и остлись, но с нашего завода все вернулись, кроме одной. Одна Валя такая осталась, она сама сибирячка, в Ленинграде никого нет. Она говорит, я и сестру сюда вызову. Будем вместе жить.

 И опять такая же история, сборы, опять та же проверка на границе. В поезде ехали с нами моряки демобилизованные, в Риге опять пересадка, ехали до Ленинграда в купейном вагоне, с нами ехал инженер-строитель по метро. Он меня агитировал, чтобы шла работать к ним, говорит очень интересная и нужная работа, что будет строиться в Ленинграде метро. Вообще такой занимательный интересный молодой человек, просто интересно было вместе с ним ехать, но с нами ехала попутчица, тоже наша, только с другого завода в Ленинграде, и она стала к нему нахально приставать, говоря, что у неё хорошая квартира, живёт одна и ей нужен помощник нести груз, а груз этот был из большой корзины, набитый хрусталём. И он как мужчина не посмел ей отказать в помощи, хоть он всю дорогу лицо от неё отворачивал, до чего ему было неприятно её общество. Она и верно была из неприятных, мы её в Кенигсберге не любили, она страшно любила хвастаться, умничала, лицо у неё было очень некрасивое, на неё никто не смотрел, и потом какой-то про неё шёл нескромный разговор. Впрочем, я была довольна, что у нас нет таких на заводе неприятных типов и пожалела инженера, что он из-за своей скромности не посмел ей отказать в помощи. Нахапала у немок хрусталя и рада. Я бы на месте комендатуры таких не пропускала хапуг.

 Наконец я в Ленинграде, дорогой мой город, сколько я в тебе выстрадала, любимого отца потеряла, но в нём живут ещё любимые существа, к которым тянулось моё существо. Я так была рада. Вот где ощущаешь близость своего родного, когда побудешь на чужбине. Недаром песенка поётся о любимом крае. И я это почувствовала. И к заводу я подходила как к своему родному, нас встретили хорошо, коллектив у нас хороший, спаянный был, комендант только как всегда суровый. Ну мы на него на его суровость не обращали внимание. На то он и комендант, чтоб быть суровым, а вообще он дядька был ничего. Отдохнуть он не дал с дороги, сразу назначил на дежурство, а вообще-то положено с дороги 3 дня отдыха. Я не стала перечить, а Катя, которая со мной ехала, она только явилась через 3 дня и ей ничего не было, она молодец. Не вышла и всё, знает закон на её стороне. Ну ладно, молодец так молодец, зато её поставили на самый холодный пост и безлюдный, тут уж не откажешься. Работа есть работа. Меня как и раньше запряг за газету, эта, которая осталась заместо меня, ушла с охраны, не сработалась, видать девочка с характером была. И опять пошло своим чередом. Вот только вышло у меня неприятное событие, а именно. Пока я была в командировке, мне мой муж выслал 500 рублей (это по старым деньгам), и когда я пошла на почту, чтобы получить эти деньги, мне объявили, что срок прошёл и деньги вернулись обратно, кто отсылал, но мне посоветовали подать в суд. Я подала в суд, чтобы мне перечислил деньги на моё имя, так как я явилась из командировки. И к моему удивлению и к удивлению начальника почты суд мне отказал и сказал, что деньги пойдут в пользу государства. Разве так бывет. Мы все вышли от суда ошарашенные.

 Как же так, я же была… Но потом обошлось всё и опять благодаря находчиврсти моей старшей сестры, какая она всё таки у нас умница. Она преподнесла большой букет цветов начальнику почты, которая также отнеслась к ней с радушием, понимая, что суд перегнул палку, и решил выдать деньги на законном основании, которые мне выслал муж из своих матросских сбережений. Ничего зазорного в этом нет, я же не виновата, что меня не оказалось в Ленинграде в это время злосчастное. Потом неожиданно приехал его друг Паша с Порт-Артура, я так была рада ему, что от радости расцеловала его. Ну мне почему-то был дорог этот человек, всё таки 2 года для меня большой срок расставания, и вдруг ласточка объявилась и сообщила, что муж жив-здоров и надеется на скорую встречу.

 Паша рассказал, как им нелегко было сначала с японцами, потом ходили в Америку за кораблями, очень тяжело было идти через Тихий океан, такой шторм был 12-ти бальный, что даже среди моряков были жертвы, просто не выдерживали, выбрасывались за борт. Да! Я представила эту картину, и сердце содрогнулось, это в мирное время-то. Паша побыл у нас, чайку попили, потом он ушёл к себе, жил он недалеко от нас в Октябрьском районе.

 Объявили по радио, что вернулись с эвакуации текстильные фабрики и просят, чтобы работницы вернулись на свои предприятия, по своим специальностям.

 Ну, и я решила вернуться на свою фабрику. Комендант мой запротестовал против моего ухода с завода, в то время рассчитаться не так то легко было, строго, дисциплина крутая была. Но согласно постановлению президиума он не в силах меня удержать был. Потом, конечно, мне было очень жаль его, но что было делать, обратно возврата нет.

 И вот я стою перед начальником цеха. Трудовую книжку я уже сдала в отдел кадров, и теперь мне нужно было ознакомиться как вновь вступившая. Спросил, что я закончила, за ним ответила ФЗУ, он как бы обрадовался, ага, значит знаешь козобланку, это машина такая прядильная, на ней не каждый может работать. Я сказала да, знаю. Ну и хорошо, будешь на ней работать. Вышла я в утреннюю смену, и мне показали машины, на которых я должна работать. Я быстро освоила, так как я знала весь процесс работы, мне нравилось, я любила эти машины, мне нравилось как шпульки крутятся, да так быстро, пряжа оборвётся, тут смотри, чтоб пальцы не обжечь, хватай патрон, ищи обрванную пряжу , натягивай и прицеливай к ровнице, и пошла опять крутиться и наматываться, ходи, смотри, где ещё оборвалась, другой раз даже зашьёшься, и чтоб не было брака, остановишь машину, чтоб привести в порядок, чтоб пряжа шла ровная, без брака. Бывает и согрешишь, схватишь патрон, начнёшь натягивать пряжу, а она идёт бракованная, поставишь на место, зацепишь за ровницу и проскочила, пошла, никто не видел. А увидят это ткачи, они тоже брак пропустят. И получается, что соткали ткань, пустили в продажу, купили, сшили платье, а его поносишь раз-два, и пошла рваться эта гниль. И получается, что нехорошо сделали, а тут нужно скорей-скорей людей одевать, оборвались за войну-то. Ох! Потом и ругают за плохое качество, а мы торопимся скорей-скорей, надо много выпускать, поммастера сердятся, если машина простаивает, сама её запускает, твою машину. Я на неё тоже сержусь, что вы делаете, ведь брак пойдёт, если не привести её в порядок.

 Я не знаю почему до войны так спокойно мы работали и не дёргались. И мастера были спокойные, и люди были добрее, и как-то работали ритмично, спокойно, и пряжа шла отличная, и ткани делались добротными. Правда их мало было. Я помню, моя сестра пошла учиться на кройку и шитьё, а ткани не могла купить, выкройку делала из газет. Так ни одно платье не сшила. Чтобы ткань купить, нужно простоять большие очереди, а стоять ей некогда, работала и училась. Маме нашей тоже некогда было стоять в очереди, семья была большая, впору только семью обслужить, ведь она тоже работала.

 Скоро нам, работницам, выдали ткани по 10 м ситца, ваты и ниток несколько катушек. Мы были счастливы. Теперь-то, подумала, наконец сошью себе платье новое из ситца, что я и сделала. Но радость моя была не долгая, расползлось моё платье вскорости, сделано было из ткани, бракованной пряжи. Вот так-то, поделом нам.

 Было собрание производственное, критиковали всех без разбору, в основном за брак. Брак идёт сначала снизу и идёт вверх, и кончается в ткацком. И нас бьют, и мы бьём.
Нервная работа, не думала я, когда возвращалась обратно на фабрику. Я всё думала, зачем много делать плохое, когда лучше хорошее, хоть и меньше, но это я только думала, а жизнь говорила другое, много нужно, много, много, много.

 Сдружилась я с помощником мастера Аней, она мне очень нравилась. Она мне много помогала по работе и советом, и со мной она делилась. Жила она в общежитии, комната у неё была не очень большая, жила она с мужем, правда я его не видела, но она много хорошего говорила про него, и почему-то я почувствовала, что она несчастлива. Она по-видимому искала во мне поддержки тоже, но я не понимала именно в чём её несчастье. Потом я поняла, через год спустя.

 Вот мой наконец и муж вернулся. Я была дома, сестра на работе. Слышу, стучат в дверь, я пошла открывать. Смотрю, стоят два моряка. Одного из них я сразу узнала, своего дорогого милого, у меня даже ноги чуть не подкосились от радости. Он схватил меня и давай целовать. Друг его смеётся, приговаривая, что соскучились. Тут соседи сбежались, удивляясь, откуда взялись моряки. Они же не знали, что у меня муж моряк. Думали, что я одна, никого не имею, помоложе которые были даже позавидовали мне. Ещё бы, такие бравые ребята, весёлые, столько энергии. Тут сразу и «подружки» объявились, узнав, что объявились демобилизованные моряки. Стали мне предлагать, что может что сшить надо, то пожалуйста. А шить я согласилась на такое предложение, как раз мой муж привёз кимоно японское красивое, фиолетовое с серебряными прожилками, и чёрное кимоно. Так вот из этого кимоно нужно было перешить и сделать платье, а ещё платье-костюм и кофточку. Это мне всё посоветовала и она же сама и сшила всё это девушка по имени Валя, впоследствии она же стала моей кумой. Я потом поняла, что она так старалась, ей очень нравился друг мужа. Они встречались попервости, но он почему-то не стал впоследствии к ней ходить и уехал обратно на Дальний Восток, где и женился. Ой! Как она расстраивалась Валя, она так переживала за это, а потом и ко мне охладела, ничего не стала предлагать, как будто я виновата. Конечно, мне жаль было её, что у неё не получилось с ним.

 Если бы знали, как я была рада своей новой обновке, что наконец и у меня есть красивое платье. Хорошо она сшила, молодец, постаралась на славу, а вообще она добрая женщина, умная, очень энергичная, но некрасивая, наверное это и оттолкнуло, а вообще – не знаю. И опять мне завидовали, моим нарядам. Да я и сама была не своя, как-то преобразилась, на душе хорошо, всё таки любимый приехал. Я так была счастлива как никто. Я была на седьмом небе – так говорят, когда люди очень счастливы.

 Единственные, кто был за меня рад, это мои сёстры, они так радовались за меня и ещё больше полюбили моего мужа. Ещё бы, он такой простой, весёлый, добрый и какой-то такой свой он был всем, ну как будто бы он и жил всё время с нами, и ещё такое необъяснимое. Ну слился по духу с моими родными, и сам стал родной для всех нас. Вот и дети-то пошли все в него, хорошие. Я и детьми своими очень счастлива, дай бог и чтоб внуки такие были.

На этом записи во второй тетради заканчиваются

СПРАВКА
1. Согласно записям трудовой книжки Халявка (Кудряшова) Евдокия Ильинична работала на следующих ленинградских предприятиях:
Прядильно-ниточный комбинат им. Кирова —
с 07 октября 1939 года по 28 февраля 1942 года;
Контора коммунального обслуживания Фрунз. РКО —
с 21 марта 1942 года по 13 августа 1942 года;
Завод № 196 —
с 25 августа 1942 года по 17 января 1947 года
Прядильно-ниточный комбинат им. Кирова —
с 24 января 1947 года по 05 мая 1948 года.

3. Родственники, которые упоминаются в тексте

Отец, папа : Кудряшов Илья Иванович (1880 — 15 декабря 1941 года), похоронен в Санкт-Петербурге (Ленинграде) на Волковском православном кладбище

Мама : Кудряшова (Прошкина) Елена Семёновна ( 21 мая 1891 года — 10 сентября 1946 года), похоронена в Санкт-Петербурге (Ленинграде) на Волковском православном кладбище

Старший брат : Кудряшов Борис Ильич ( 07 августа 1911 года — 20 апреля 1994 года ), похоронен в городе Комсомольск на Амуре

Второй брат : Кудряшов Фёдор Ильич (1919 — 1983 ), похоронен в Санкт-Петербурге (Ленинграде) на Волковском православном кладбище

Старшая сестра : Кудряшова Мария Ильинична (17 июля 1913 года — 05 июля 1995 года ), похоронена в Санкт-Петербурге на Волковском православном кладбище

Вторая сестра : Кудряшова (Прокофьева, Зепина) Александра Ильинична ( 06 мая 1927 года — 1992 ), похоронена в Санкт-Петербурге, в городе Пушкине на Казанском кладбище

Младшая сестра : Кудряшова (Сорокина) Антонина Ильинична (01 марта 1929 года — 24 июня 2009 года ), похоронена в Санкт-Петербурге на Волковском православном кладбище

Муж, мой морячок : Халявка Андрей Никифорович ( 18 июля 1921 года – 29 октября 1971 года ), призван Днепропетровским городским военкоматом в сентябре 1939 года, согласно записям в краснофлотской книжке место рождения город Пятихатка Днепропетровской области, участвовал в войне с Финляндией 1939-40 годов, Отечественной войне на Ленинградском фронте, в 1945 году служил на фрегате ЭК-9 машинистом котельной 3 класса в городе Порт-Артуре, награждён медалью Ушакова № 12420 (удостоверение к медали № 163573 от 8 февраля 1947 года), медалью «За победу над Германией», медалью «За победу над Японией», медалью «За оборону Ленинграда», похоронен в Санкт-Петербурге на Северном кладбище.

Комментарии запрещены.