Воспоминания подростка о войне и блокаде

Напечатано по просьбе и с разрешения автора.

Автор — Виктор Круглов

(проза.ру. Свидетельство о публикации № 213112700786)

Добрый день!
Я тут начал обрабатывать мамины блокадные записи — я назвал это: «Откровения подростка о войне и Блокаде» — но получилось еще и историческое исследование.
Как известно — исторической правды не существует — есть только историки и версии. Поэтому (в моем случае) дети смогут не только читать литературу художественную — но и узнавать правду о войне при помощи одной из таких версий.
Хотелось бы при помощи своих скромных литературных способностей — не просто рассказать о фактах и хронологических рамках — но и сделать так чтобы детям что-то важное запало на всю жизнь.
Исследование основано безусловно на фактах — хоть и противоречивых.
Задумано несколько частей: 1.Война, 2. Блокада. 3 Эвакуация. 4 Пересылка (или Лагерь смерти). 5.Земля обетованная (дорога и жизнь в Свердловске). 6. Реэвакуация (или Возвращение).

У «квасных» ура-патриотов в основном чрево набито страницами школьных учебников истории 50-60-х годов — которые составлялись разумеется не историками — а скорее сталинскими «придворными» историографами году в 48-м. Ну представьте — какие вразумительные факты без риска для жизни мог даже не опубликовать — а просто написать в тиши своего личного кабинета какой-то из таких тружеников социализма —  прислушиваясь к шагам на лестнице и ожидая грохота сапога в дверь? Кто-то из коллег или родственников его моментально заложил бы — и пошел бы тот по этапу — а может и пулю в холку получил…

Но поскольку я не сторонник подобной «лакейской мифологии»- то на этих страницах — я пользуюсь возможностью выразить свое «мнение по поводу». Правда в начале такой задумки не было (на первом месте я видел все-таки «Откровения») — но потом как-то все «потекло» само.

Высылаю на ваше суждение наброски черновиков (пока только для оценки стиля) и прошу меня извинить не только за изобилие эпиграфов, отсутствие редакторской правки, но и запятых, а так же за возможные опечатки — это просто РАБОЧИЙ материал!!!

============================================

«Война не любезность, а самое гадкое дело в жизни…»
Л. Толстой

ВСТУПЛЕНИЕ

Когда родственники Романа собираются по какому-то поводу или причине — в чью-то годовщину или в праздник просто общеупотребительный (раньше это бывало гораздо чаще и народу было больше) — и не зависимо от статуса «мероприятия» — то ко второй половине вечера чаще всего общение так или иначе сводится к тому что все завороженно слушают воспоминания его мамы о войне и Блокаде.
Часть ее объемного артистического таланта реализовалась в том, что она была очень хорошим рассказчиком. Нет-нет — это вовсе не означает, что она как-то актерствовала или пыталась придать повествованию какой-то пафос и значимость — наоборот — рассказы ее получались простыми и органичными настолько — что все сидели, слушая раскрыв рот и только иногда звучали какие-то уточняющие вопросы или просьбы типа: «А расскажи еще раз про это» — поскольку все всё это уже слушали — но готовы были слушать еще и еще…
————

Первая часть. ВОЙНА.

Войско баранов, возглавляемое львом,
всегда одержит победу над войском львов, возглавляемых бараном.

(Наполеон I Бонапарт)

1. Начало войны

Война ее застала одиннадцатилетней девочкой в Выборге — куда она со своей двоюродной девятилетней сестрой Юлей и ее мамой тетей Соней — поехала отдыхать по приглашению тети Любы и дяди Марьяна — который был там начальником кислородной станции. Согласно его должности они имели хороший «казенный» дом — новыми властями отобранный у хозяев расстрелянных или вынужденных эмигрировать — и дом этот находился в непосредственной близости от госпиталя.
За ту предвоенную неделю пребывания по сути в финском городе — вторым по величине в бывшей провинции Царской России — ее многое поразило. Это и звучащий (теперь уже местами) размеренный и неторопливый финский язык и дородные чудом уцелевшие постройки напоминающие замки или декорации из фильма «Золушка» и чистота на улицах и незакрываемые двери и оставляемые без присмотра у магазинов или просто на улице велосипеды — без боязни что их кто-то украдет (хотя большинство строений были уничтожены уходящими от большевиков беженцами которых было около 500 000).

Но больше всего на нее произвел впечатление безусловно госпиталь. Они конечно же все знали про «освободительную» Зимнюю войну начатую СССР после Майнильского инцидента. Не знал только тогда никто — что артобстрел наших территорий начали не финны (у них в этом районе тогда не было артиллерии вообще) — а советские спецслужбы. Освобождать мы тогда должны были «рабочий класс Финляндии от белофинских наймитов» (из-за этого «освобождения» наша страна 14 декабря 1939 года была исключена из Лиги наций).
В итоге же — мы в точности повторили тремя месяцами ранее приём использованный нашим тогдашним другом Гитлером — разорвавшим договор о ненападении с Польшей при помощи Глайвицкого инцидента (и тем самым начавшим Вторую мировую).
Обо всем этом все узнали только уже в 90-х годах — из архива Жданова. Узнаем и про заранее выпущенный значок участника операции в Ленинградском военном округе — который никогда не будет никому присвоен. Узнаем и про ад истребления 44 дивизии и про то что коктейль Молотова был придуман финнами — и придуман для Молотова – а не самим Молотовым – как много лет подряд «молотили» наши придворные историографы.
(если кто-то захочет продолжить исторический экскурс — то поймет обычность провокаций: и белофинны и белополяки и белояпонцы оказывается постоянно провоцировали «красный бронепоезд»)…  Но все это будет позже. А пока…

Пока в Ленинграде и газеты взахлеб рассказывали про успехи нашей доблестной армии — а бормочущие почти круглые сутки картонные «тазики» домашнего радио и уличные раструбы репродукторов на каждом углу — с металлическим оттенком орали про «гениальность» наших полководцев и чуть ли не каждый час предлагали выпить за товарища Сталина.

Почти весь ближний круг их родственников жил на Васильевском острове — а она в частности со своими родителями и тринадцатилетним родным братом Юриком — почти на углу Первой линии и Среднего проспекта. В силу возраста и пола она конечно не вникала в политические и тем более военные вопросы и подробности — и уж тем более их не анализировала (тогда и взрослые-то этого старались не делать — но правда в силу уже других понятных всем причин).
И ее в общем-то  не удивляло что в находящуюся недалеко от них клинику Отта (являющуюся по сути родильным домом где появились на свет и она и ее мама и впоследствии и Роман и его дочка) — привозили много раненых солдат.
Не вспомнила она об этом и когда оказалась в Выборгском госпитале. А вот уже гораздо позже — через много лет после войны — она сопоставила эти два явления — и задумалась — какие же наша армия должна нести потери в Зимней войне — чтобы нужно было размещать пострадавших аж в роддоме  столичного города и так изобилующего медицинскими учреждениями.

В Выборге кроме детских игр купания в прохладном Выборгском заливе и попыток загореть — у них нашлось еще и другое — вполне взрослое занятие. Они ухаживали за тамошними ранеными по инициативе тети Софы которая сама принимала в этом активное участие.
Правда этих людей даже трудно было назвать ранеными. Это было «то» что в простонародье называлось «самоварами». Почти все они были и без рук и без ног. Это было следствием не только естественных и неизбежных ранений в бою и коварства финских минных полей и изощренных снайперов (которые охотились в основном за офицерами).
Большая часть этих несчастных пострадала от сорокаградусных морозов. Ведь наши упомянутые гениальные полководцы во главе с постоянно тостуемым «вождем всех времен и народов» — не удосужились (в силу катастрофических потерь) элементарно снабжать армию во-время и в полном объеме зимним обмундированием .
Ведь у них замысел операции был прост и как всегда «гениален»: начать ее 29 ноября — а завершить взятием Хельсинки меньше чем через месяц — ко дню рождения Сталина — к 21 декабря. А Выборгом овладеть был приказ вообще за четыре дня.
В итоге эти четыре дня закончились только 13 марта следующего сорокового года. Про Хельсинки пришлось совсем забыть — не случились вот эти бравые «наполеоновские планы».
——-

И было ведомо солдатам,
Из дома вырванным войной,
Что города берутся — к датам.
А потому — любой ценой.
А.Галич

А одной из иллюстраций сути этой «молниеносной операции» завалившей трупами финские доты по самую макушку (соотношение потерь было примерно сто к одному) — были вот эти никому не нужные человеческие обрубки — следствие операций уже хирургических.
Их оставляли здесь как безнадежных больных — чтоб не забивать госпиталя центральных городов. Об их ужасном дальнейшем будущем можно было только догадываться. Вряд ли после начала как выяснилось чуть позже — традиционной у нас неразберихи боевых действий уже Отечественной войны — их успели эвакуировать. А Финляндия вступившая в войну почти сразу — в свою очередь вряд ли — после нашей-то экспансии — взялась бы содержать их в качестве почетных военнопленных.
А пока ни о чем об этом не знающие и не думающие девчонки стараясь скрыть слезы — кормили и поили этих раненых из ложечки, убирали помещения и помогали санитаркам.

За этим занятием их и застало зловещее известие 22 июня 1941 года. Возле полудня они сначала услышали отдаленный и нарастающий гул танковых двигателей сопровождаемый людскими непонятными пока криками. Выскочив на крыльцо — они увидели сначала издалека букашки легких танков приближающиеся к городу по дорогам холмистой местности и поднимающих клубы пыли. Гудение им показалось очень громким — но потом они поняли — что они видели-то уже хвост колонны — а головные танки очень быстро выдвинулись на улицу где находился госпиталь — и обдавая всех бензиновой вонью пошли маршем в какую-то свою точку назначения.

Это были родные братья тех самых танков с противопульным бронированием и карбюраторными двигателями — которых без артподготовки и обезвреживания минных полей — бросали в атаку «в лоб» на пристрелянные финами подступы к линии Маннергейма —  где они горели как спички — ведь их расстреливали практически как на полигоне — а воспламенялись они от самой маленькой искры (к величайшему стыду нашего разведывательного руководства надо заметить — что мы ничего перед нападением на Финляндию об этой линии не знали!!!)
В добавление к этому шуму усиливались в основном женские крики и уже тут девочки уже отчетливо услышали слово «война».
Тут же словно в подтверждение этому зашуршал — как бы прочищая глотку репродуктор на столбе — и они услышали как Левитан пообещал что сейчас будет передано важное правительственное сообщение. Было ровно двенадцать часов.
Уже вслушиваясь в голос Молотова — который после «объявления об объявлении» — в свою очередь пообещал что «победа будет за нами» — они конечно еще не знали — что уже как восемь часов войска Вермахта по всем фронтам от Балтийского до Черного морей перешли границу и бомбили наши города уже далеко за ее пределами.
Масштабов катастрофы тогда не мог знать никто — ни дети ни взрослые ни раненые — ни танкисты сидящие за рычагами проходивших мимо боевых машин — судьба которых была уже предрешена — и почти один-в-один похожа на трагическую участь их предшественников.

———

Детство кончается, как только ты понимаешь, что умрешь.

Ворон (The Crow)

2. Предблокадный период

С этого момента у мамы кончился подростковый период жизни и начался совсем другой — период быстрого взросления — как впрочем и у большинства детей той поры.
После известия о начале войны — они разумеется стали спешно собираться домой — в Ленинград. Но выехать удалось только утром следующего дня — а на Финляндский вокзал они прибыли уже и вовсе к вечеру.
Ехать пришлось естественно по переполненной железной дороге и естественно в переполненном поезде «паровичке». Переполненном — это еще слишком мягко сказано. Люди в буквальном смысле слова стояли на одной ноге в помещении вагонов — а двумя ногами и двумя руками держались на их подножках и крышах (на крышах просто не было свободного места) — и казалось им уже не за что было держаться — и действительно — некоторые были просто вынуждены спрыгивать чтоб не попасть под колеса. Со стороны этот состав наверное напоминал череду рассерженных ежиков.
В этих «ежиках» разумеется было очень душно — день был жарким — ну а «череда» разумеется больше стояла чем ехала.
Но их троице посчастливилось оказаться не только в вагоне  — а еще и около открытого окна. Они поначалу с тревогой смотрели на башню удаляющегося Выборгского замка думая — как-то там их солдатики без них будут существовать. Конечно же даже за столь короткий срок раненые сдружились с девчонками и привыкли к ним — ведь штатный обслуживающий персонал не мог уделять им много внимания — хорошо если выполняли самое необходимое.
Уже гораздо позже от тети Любы они узнали что когда буквально через два дня после случившегося станцию дяди Марьяна срочно эвакуировали в Свердловск  (где они впоследствии оказались и сами) — в госпитале ничего похожего на эвакуацию раненых не наблюдалось…

По приезде в город тетя Соня отвезла маму домой. Та открыла дверь своим ключом — они попрощались на площадке поскольку тетя Соня тоже с дочкой спешила к себе — а сама шагнула в полумрак прихожей. Войдя в большую комнату — она обнаружила записку лежащую на столе. В записке ее мама сообщала что поехала за Юриком который находился в пионер-лагере на станции Сиверская. Ее бросило в дрожь когда она вспомнила только что совершенный вояж из Выборга и представила — как мама будет добираться туда и тем более обратно при нынешних-то обстоятельствах. Но все вроде для них обошлось — и буквально на следующий день — и бабушка Маня и Юрик и мама уже были вместе.
Конечно же в связи с нахлынувшими событиями у их семьи появилось огромное количество новых для всех и еще не изведанных для всех трудностей. А их и так хватало у простой рабочей женщины — матери двоих детей — поскольку их отец и ее муж Михаил пропал еще в 37 году.
——-

Война бетховенским пером
Чудовищные ноты пишет,
Ее октав железный гром
Мертвец в гробу — и тот услышит!
(Д. Кедрин)

3. Предвестия

Самой зримой заглавной буквой понятия «война» — для них стал плакат «Родина мать зовет» — с изображением ну очень свирепой женщины непонятно к чему и кого призывающей. Вторым — уже звуковым ежедневным напоминанием по радио были разумеется лозунги и сводки — и еще песня «Вставай страна огромная» — правда она прозвучала несколько раз и потом про нее забыли почему-то до октября месяца — когда она уже начала звучать каждое утро после боя Кремлевских курантов.   (Роман бывало интересовался — действительно ли именно на следующий(!) день все это появилось? Ответ был утвердительным — и не только от мамы — во всяком случае насчет плаката потом от людей и из других городов. Уже потом он узнал что и песня и плакат были заготовлены задолго до этого)
……………….

Эта атрибутика если не очень вдохновляла — пока было не на что вдохновлять мирных жителей — явного проявления военного положения не ощущалось — то уж во всяком случае не давала забыть о случившемся чем-то страшном.
Вроде пока так же дзенькали трамваи на поворотах их родного перекрестка грохоча колесными каретками и тормозя противотоком…на тротуарах и под кровлей их последнего этажа урчали голуби… на бульваре чирикали в кронах птички выводящие потомство…шныряли с горящими от охотничьего азарта глазами и охотились на них кошки  …горожане выгуливали собак…
Они еще не знали — что уже вскоре они — люди — с такими же горящими от голода и отчаяния взглядами начнут охотиться на своих любимцев. Когда любимцы кончатся — придет очередь крыс и насекомых. А потом — потом наступит очередь их же самих.
И вскоре война начала давать о себе знать уже другими событиями. Начались сначала ощутимые перебои с продуктами. Карточек еще не было — но очереди разумеется очень сильно увеличились — все всё брали впрок — это и понятно — так наверное при каждой войне должно быть. И в любимый мамин рыбный с мраморным аквариумом магазин на Среднем проспекте просто так было уже не зайти и выбрать рыбку — живая рыба там уже не плавала — и «ожила» она уже только в пятидесятых.

Потом одним скачком пропали все продукты вообще и с 18 июля были не только введены хлебные карточки — в то время с нормой выдачи 800 рабочему и 400 иждивенцу — но и была запрещена работа и коммерческих магазинов.
До войны в Ленинграде не делали многомесячных запасов — их просто негде было разместить — город питался почти с колёс. Были конечно запасы — но совсем не долгосрочные. И утверждение будто на Бадаевских складах 8-10 сентября 1941 года сгорело столько продовольствия что его хватило бы на целую зиму — это миф.
Именно поэтому трудности с продовольствием возникли с первых дней войны — а уж совсем тяжёлые проблемы — с началом блокады.

Как следствие начались походы на «толкучку». Для пролетарской семьи — наша жила относительно неплохо — в столичных городах это тогда встречалось. Кроме повседневной и выходной одежды а так же необходимой мебели и домашней утвари — имелись например отрезы хорошей ткани — и все они очень быстро были обменяны на продукты. …………………………………………………………………………………….

——-

На войне и жизнь, и смерть разлучают людей прежде,
чем успеешь об этом подумать
А. Барбюс «Огонь»

4. События

Как-то зашел к ним дядя Ваня — один из нескольких маминых «дядьев». (Перед этим он находился под следствием — и получилось так что война избавила его от беды — на фронте он  так сказать — «искупил кровью» и вернулся орденоносцем). Сейчас он подлежал мобилизации — получил уже повестку — и пришел попрощаться с родственниками.
Роман родился и прожил в этой квартире только до пяти лет — но помнил это необычное в их квартире окно на кухне — именно такое было единственным в доме. Мама готовила для дядьки скудное угощение — когда они в жарком июльском воздухе услышали через распахнутые ставни сначала бой зениток — а потом незнакомый гул. Выглянув — они увидели высоко в небе стайку диковинных самолетов с торчащими лапками шасси.
Испуганно глядя широко раскрытыми и без того большими глазами в небо — она будто не ушами а сердцем услышала обреченное дяди-ванино: Немцы!!!
И тут же бомбардировщики будто по его команде начали по-очереди сначала ложиться на крыло снижаясь — а потом вдруг нырком — почти как сивучи — стали падать на дома. Вслед за этим раздался нарастающий то ли вой то ли рев. Этот звук пронизывал все внутри и все вокруг. Звенели стены… звенели комфорки плиты…звенели кости и волосы.
От этого воя и бывалые-то привыкшие к грохоту солдаты до конца своей войны зажимали уши на фронте. А тут в — почти бесшумной суете пока еще мирного города — это было просто невоспринимаемым. Казалось этот звук навсегда какими-то флюидами отравил стены старого петербуржского дома и наверное с этого момента Ленинград можно было назвать городом уже прифронтовым (это были знаменитые фашистские установленные на самолеты сирены — которыми они наводили страх на всю Европу).

И тут они увидели как от самолетов стали отделяться какие-то точки.
— Бомбы, — протянул опять дядя Ваня тем же тоном — а в маминой детской голове продолжало звучать только первый слог: «бом-бом-бом». И тут — в первый раз тряхануло. Тряхануло сильно. Сильно наверное и потому что это было в первый раз и потому что бомба упала совсем рядом — буквально через квартал — на Второй линии. Потом они конечно привыкли к этому всему — но та первая бомба запомнилась еще и потому что она погребла под развалинами дома сразу 17 человек. Это были самые первые жертвы надвигающегося ада. Ада Блокады.

( Немцы Ленинград не бомбили так методично как потом Сталинград: район за районом — улица за улицей — дом за домом — чтоб оставить одни развалины. Да и артиллерия особо прицельного огня не вела — хотя главным ориентиром для наводчиков был Исаакий — главная купольная доминанта города — и наверное именно поэтому он остался неразрушенным.
Поскольку город был блокирован — он не был для фашистов одной из стратегических целей. Основная часть заводов была эвакуирована — а те что остались — были наряду с Зимним дворцом и прочими памятниками культуры — достаточно хорошо закамуфлированы. Но тем не менее — тактика у них была определена. Налеты и обстрелы были постоянными и создавали угнетающий душу постоянный шум — к которому привыкали только некоторые. Поэтому потом — уже в эвакуации — мама какое-то время с удивлением слушала тишину — и поначалу именно тишина была фактором выбивающим человека из определившейся колеи.
Но это все было потом.   А пока  «Юнкерсы» продолжали «клевать» город своими хищными мордами. Выйдя из пике и показав серое подбрюшье с черными крестами — они набирали высоту — вставали на круг и высматривали новую цель.
Дело в том, что диаметрально противополжно через перекресток на Съездовской линии была довольно высокая заброшенная церковь — и возможно они ее тень в переговорах по радио использовали как какой-то ориентир. Уже позже в очередном налете — попала бомба и в нее. Попала, но не разорвалась. Когда саперы ее обезвредили — оказалось что обезвреживать было нечего. Бомба была наполнена песком и там была записка: «Чем сможем тем поможем». Уж не известно — на каком на заводе занятой фашистами Европы ее туда вложил и кто — сочувствующий ли немец — а может пленный француз.

Следующей запомнившейся вехой был приезд из Риги тети Веры со своим сыном Славиком. Она была женой еще одного маминого дяди — дяди Романа — в честь которого потом и был назван автор этих строк. Почта давно уже не работала — но этот визит удивил всех не столько своей неожиданностью — сколько самим видом беженцев. Кроме того что они были совершенно измождены голодом и двухнедельной дорогой — где пешком где на поездах — и все это под обстрелами и бомбежками — а поразил их вид — они были в домашнем наряде и вообще без багажа. Точнее таков был вид тети Веры — без носового платка — и поверьте — это не метафора какая-нибудь — именно так оно и было. А Славик тогда из себя представлял кричащий — завернутый в грязные тряпки комочек плоти.

Причина этого бегства была такова: Дядя Рома был военным моряком. О нападении Германии на СССР рижане узнали раньше, чем большинство советских людей. Многие в эти тревожные ночи слушали иностранное радио — уже в 6 часов утра немецкие и английские новостные программы передали весть о начале войны.
Насколько большинство латышей было советскими — после расстрелов и депортаций проведенных советской «освободительной» армией — можно было догадаться.
Как теперь всем известно — СССР в 1940 году оккупировал Латвию. В 1941 году Германия выгнала советских оккупантов и сама оккупировала Латвию.В 1945 году советские оккупанты прогнали немецких оккупантов и продолжили оккупацию до 1991 года.
Но все это было потом.
А пока — корабль дяди Ромы еще стоял на рейде Даугавы в охранении крейсера «Киров» чудом помещавшего свою громадную тушу в устье реки. И отражая уже 22 июня первые атаки немецкой авиации — он не знал что в Риге латыши не дожидаясь прихода немцев стали убивать семьи русских военных — и что его жена чтоб избежать мучительной смерти — как была — в халате и в домашних тапочках — схватив сына подмышку — побежала от преследователей и чудом оказалась в каком-то грузовике наполненном не менее перепуганными босыми и безоружными красноармейцами.   Это было 23 июня — тогда в Риге уже царил хаос: эвакуация приняла стихийный характер. Каким-то чудом заплатив своими жизнями продержался целую неделю гарнизон Лиепаи (удалось уйти только нескольким покореженным бомбами субмаринам).
Она с ужасом рассказывала — что когда их грузовик ехал по улицам города маневрируя между тушами убитых лошадей и воронками от снарядов — в него пытался залезть до смерти уставший такой же безоружный пехотинец — но на грузовике были уже не товарищи — а обезумевшие люди — и удар ноги в лицо отбросил беднягу на брусчатку.
Дядя Рома так и не узнал об этих ее злоключениях — через некоторое время эскадра передислоцировалась в Таллин. Не знала ничего и она о нем очень долго. С сухопутными-то войсками связь «треугольничками» была препоганой — что уж там говорить о флоте. Уже только после войны после многочисленных запросов узнала она его трагическую и героическую судьбу.
———

Наша молодость была не длинной,
И покрылась ранней сединой.
Нашу молодость рвало на минах,
Заливало таллинской волной…
(О.Бергольц)

5. Переход

Таллинский переход начался 27 августа. Начался сумбурно — и главное без прикрытия с воздуха. С шашкой наголо обверзавшийся от страха перед Верховным Ворошилов все тянул с директивой и ждал отмашки сверху. В итоге инициировал это мероприятие адмирал Кузнецов — без санкции Ставки.
Это было почти безумием но другого выхода не было никакого вообще — еще большим безумием была бы отсрочка.
При этом переходе более четверти вымпелов до Кронштадта не добралось — в том числе подавляющее большинство транспортов. Погибло больше трети людей — но при дальнейшей оттяжке движения на Кронштадт — жертв и потерь было бы еще больше.
Непосредственно переходом командовал наш очередной «адмирал-фельдфебель» Трибуц. Правда здесь он практически не мог рулить ситуацией — и трагичность конца эих событий был предрешена заранее.
Зато в дальнейшем — уже в Блокаду — он показал свои «таланты» в полной мере. По его вине погибли многие экипажи подводных лодок. Они шли на минные заграждения и гибли в бессмысленных попытках прорваться через заградительные минные постановки немцев (из более чем 60-ти лодок многие погибли а по сути без повреждений не осталось ни одной).
Трибуц боялся доложить в ставку реальную обстановку на Балтийском море и тот факт, что наш Балтийский флот вообще — попросту не может выйти из Финского залива. При этом продолжал посылать экипажи на верную смерть зная что их ждет… Среди моряков он получил прозвище «убийца».
В итоге — сработал тщательно продуманный план немцев — и его результатом стало фактическое бездействие Балтийского флота.
Но это все было потом.

Дядя Роман был командиром одного из пяти погибших эсминцев конвоя — и как положено русскому офицеру — до самого конца не покинул мостик — так и не сняв рук с его поручня.
Во время перехода — отдавая приказы канонирам для отгона финских торпедных катеров и готовый подставить свой борт под торпеду врага — в бессильной ярости смотрел он в небо пытаясь узнать в воздушной карусели по силуэту хоть один наш И-16 — но тщетно — наша истребительная авиация потерявшая свои даже недостроенные (после оккупации нами Прибалтики и части Польши) аэродромы — была уже перебазирована под Ленинград — а нашим курносым «ишачкам» со своими техническими параметрами до Таллина было просто не долететь.
Немцы разумеется не могли не воспользоваться такой возможностью предоставленной нашими «красными военморами» — и со спокойной совестью пустили в воздух аж курсантов бомбардировочной школы Люфтваффе. И те — как на учениях начали методично бомбить наши почти беззащитные суда — ибо зенитная артиллерия всего «каравана» была слишком далека от создания плотности огня способной противоречить целому рою этих кровожадных белобрысых юнцов.

Командир умело уворачивал эсминец от атак «желторотиков» — и ни одного прямого попадания бомб пока не было — технические повреждения были незначительны и были только на палубе — правда палубе залитой кровью.
Дело в том что по его приказу экипаж миноносца незадолго до этого подобрал несколько десятков не успевших уйти на дно мирных жителей с одного из потопленных транспортов. Те которых разместили в трюме и раненые в кают кампании — пока не пострадали — а вот те что были на палубе — смешали свою кровь с кровью матросиков из артиллерийской обслуги.
Но для таких бешеных атак эти неизбежные потери были относительно невелики.
Фашистов бесило что они не могли поразить цель бомбометанием и поливали палубу градом пуль. Когда «Хенькель» на очередном бреющем заходе — а они их повторяли очень скоро — используя включение реверса на одном из двигателей для быстрого разворота — открывал огонь из всех своих одиннадцати стволов — казалось на палубе не должно было остаться вообще ничего живого. Старпома стоящего на мостике рядом с дядей Романом буквально разрезало тяжелой очередью пополам. Тем не менее корабль продолжал маневрировать.

Но — не зря Финский залив тогда называли «супом с клецками» из-за обилия мин с которыми тральщики не могли справиться в силу своей малочисленности — и корабль дяди Ромы «подмотав» под себя мину винтом — сначала с грохотом подбросил корму содрогнувшись до последней заклепки — через некоторое время потеряв ход остановился как бы задумавшись — и потом начал медленно с зубовным скрежетом задирать нос.
Матросы и дееспособные гражданские бросились вытаскивать раненых наверх и грузить их на шлюпки которые вскоре окружили тонущий эсминец как лепестки лилии окружают ее стебель.
Но дифферент на корму сначала медленно потом с убыстрением стал увеличиваться. Немцы же увидев что цель оказалась неподвижной и беспомощной — с жадной местью бросились его добивать.
А поскольку бомбы все были использованы исключительно на глушение рыбы — они с остервенением выдавливали гашетками всё что осталось в боеукладках пулеметов и пушек — нанося ощутимый урон теперь уже только шлюпкам.
И тут у эсминца сначала взорвались машины а потом сдетонировали и крюйт-камеры. И этот скорбный «цветок» вырос вдруг в мерзкий огромный гриб воды смешанный с огнем и обломками.   Опадая — эта масса накрыла собой все уцелевшие шлюпки — и когда она пустив высокую волну осела полностью — остался виден теперь только уже совсем маленький нос корабля. Чуть качнувшись как бы прощаясь с белым светом — он быстро ушел в мутную глубину Балтийского моря.
Это случилось на второй день перехода и караван скоро стал уже досягаемым для нашей авиации. Наконец-то появились наши истребители, которых так ждал дядя Рома — и начали разгонять эту немецкую шпану.
Иногда они так или иначе при маневрах оказывались на месте гибели эсминца — и было впечатление что они выискивают на поверхности воды или под ней кого-то своего родного — чтобы попросить прощения за опоздание. Но — было уже поздно.
Только Андреевский флаг чудом не затянутый водоворотом будто попрощавшись с ними — чуть шевелясь как медуза медленно начал погружаться вниз — догоняя своего командира.
—————

«Легко быть великим полководцем сидя на диване»
Ф. Достоевский «Дневник писателя»

6. Кольцо сжимается

Но это все было уже позже и без ведома ленинградцев. А сейчас пока — пока был еще сочно-зеленый цветастый июль. Но приближение фронта стало совсем ощутимым. Канонада уже стала не фрагментарной — а постоянной и пока еще отдаленно-монотонной. Разнообразили ее заглушая шум еще ходивших трамваев — налеты немецких «лапотников» (так обозвали «Юнкерсы») грохот зениток и зудящий шум воздушных боев завязываемых нашими перехватчиками с «Мессершмитами» прикрытия.
Мама с Юриком часто наблюдали за этими схватками крича в небо до срыва голоса пытаясь помочь нашим летчикам — они смеялись подпрыгивая от радости если падал немец — и плакали от жалости и топали ногами от досады если сбивали нашего.

Укрепления «Линии Сталина» сознательно разрушенные перед войной самим же Сталиным (старавшимся убедить мир что он не собирается нападать на Европу и считая идиотами всех кроме себя) — были преодолены немцами уже давно.
Но к счастью — 19 июля — к моменту выхода передовых немецких частей на Лужский оборонительный рубеж — он был уже достаточно хорошо подготовлен в инженерном отношении. (тут помогла еще и хорошая погода).
Правда оборонительные сооружения руками ленинградцев уже не разрушались — как у сухорукого семинариста — а наоборот созидались. И созидались в большинстве своём полуголодными женщинами и подростками. Они своими кровавыми мозолями изуродованными перегрузкой позвонками и надорванными кишками — под пулями и бомбами немецких самолетов — расплачивались за прозорливость «гения»
(Наверное ни Гитлер с Дуче ни Хирохито — не сделали столько плохого нашим людям — сколько сделал Сталин за первые два года войны — держа своей трубкой зашкирку всех генералов до 43 года и устраивая нашим армиям котел за котлом — распевая по ночам расстрельные списки как псалмы…. вместо снотворного)….

Иногда при очередном налете — люди разбегались и зажав уши падали стараясь срастись с землей и ждали разрывов — вместо этого обнаруживали что на них сверху падает «снег» листовок всем известного издевательского содержания: «Русские дамочки — не ройте ваши ямочки — приедут наши таночки — зароют ваши ямочки».

Но кольцо окружения пульсируя сжималось так же как едва шелестящие витки анаконды скручиваются на обреченном ягненке. Настал момент когда город уже был полностью окружен немцами — которых отшвыривали разве что только мощные  дальнобойные калибры артиллерии кораблей на рейде — а также «монстры» береговой артиллерии доставшейся нам еще от Царя-батюшки и насчитывающей под Ленинградом тогда аж 207 стволов. На Ржевском артиллерийском полигоне еще было найдено боеспособным корабельное орудие калибром 406 мм. Именно только(!) это помогло остановить Германское наступление — но правда совсем не надолго — на несколько недель. И эти недели оказались драгоценными!!!
————-

Комментарии запрещены.